— Образца одна тысяча девятьсот тридцать восьмого года… — Слово в слово повторил Ким эту же фразу, как бы наслаждаясь ее звучанием.

— Да, да! Очень хорошо! — возбужденно, не отрывая авторучки от бумаги, воскликнул немец. — Я уже записал! Это очень известная советская пушка!

— Гаубица, — поправил Ким. — Гаубица одна тысяча девятьсот…

— Хорошо! Очень хорошо! Я понимаю — это советская гаубица! Дальше! Вайтер!

— Так я же говорю: образца одна тысяча…

— Дальше! Вайтер! Я уже успевал записать. Дальше!

— Все, — словно в смущении от того, что ничего больше не знает о своей гаубице, произнес Ким.

— Что есть «все»?! — Офицер негодующе уставился на Кима. Громоздкая фуражка, как гнездо диковинной птицы, качнулась на его голове. — Что есть «все»?

— «Все» — это значит все, — развел руками Ким. — Загляните в словарь, я не обманываю.

— Не надо валяй дурака, — офицер припечатал ладонь к столу.

— А я не валяю, — равнодушно отозвался Ким, теряя интерес к офицеру. — Ну что же вы не хотите понять элементарных вещей? Я — командир орудия, всего-навсего младший сержант. Только в прошлом году вылез из-за школьной парты. Вы что же, хотите, чтобы я сообщил вам сведения о полку? О дивизии? Корпусе? А может, об армии или фронте? Этого ждете? Честное слово, вы допрашиваете меня, как генерала.

— Так, — набычился офицер, поняв неприкрытую иронию, с которой говорил Ким. — Это у вас называется «подвиг»? — Он зло усмехнулся, тонкие губы на миг открыли блеснувшую металлом полоску зубов. — Но кто будет узнавать этот подвиг? Кто?

— А я в вашей рекламе не нуждаюсь, — отчеканил Ким. — Я для себя стараюсь, не для истории.

Кима жестоко избили, а когда он очнулся, тот же офицер, склонившись над ним, сказал, что в списке его фамилия будет фигурировать в числе тех, кто добровольно сдался в плен, и что в этом же списке о нем будет упомянуто как о сыне редактора одной из московских газет.

— Примитивная фантазия, на уровне питекантропов, — с трудом шевеля разбитыми губами, сказал Ким. — Зря стараетесь, хотя и читаете московские газеты.

Его снова избили и отправили в концлагерь. «По отцовскому письму догадались, что я сын Макухина — редактора, — предположил Ким. — В кармане моем лежало, не успел уничтожить».

Осенью сорок первого года, когда немцы все ближе и ближе продвигались к Москве, Киму удалось бежать. Лагерь, в котором он был заключен, располагался на территории Польши, неподалеку от местечка, где хозяйничал немецкий помещик. Он ежедневно давал коменданту лагеря заявку на десять пленных, которые работали на его полях.