— Ну и развеселил! — помрачнел Коваль. — Выходит, людей в Сычевку надобно посылать? Так ежели они к фельдкомендатуре проберутся, они и без твоей бандуры такую оперетту разыграют — черти на том свете взвоют. И что же она, эта «Берта», так и простоит у нас вроде бы как на курорте? А ты знаешь, сколько эти фрицевские битюги уже успели сена на навоз переварить? Не успеваем подвозить.

— Разрешите, я разведаю сам, — сказал Ким.

— Дурнее ничего не придумал? — рассвирепел Коваль. — А если тебя уложат, кто из пушки палить будет?

— Палить ни к чему, — предупредил Ким. — Два-три снаряда — не больше. И желательно ночью. Иначе они нас по выстрелам засекут.

— Будем стрелять, — решил Коваль. — Сегодня ночью. И знаешь почему?

— Не знаю!

— Эх ты, деятель! Завтра какой день, вспомни! Седьмое ноября! Гостинец фрицам по случаю славной годовщины!

Ночью к огневой позиции собрались почти все партизаны, за исключением караульных. Ким подошел к пушке, установил угломер, уровень, прицел. Солодовников светил ему «летучей мышью». Потом зарядил орудие, вспомнив, что так же заряжал свою гаубицу в жарких июньских боях. Но та была своя, родная гаубица, а от этой немецкой пушки устаревшей конструкции, с тяжелым неповоротливым лафетом, веяло чем-то чужим и враждебным. «Ничего, — ободрил себя Ким. — Сейчас ты, «Берта», послужишь Советскому Союзу».

— Орудие готово, — доложил Ким.

— Па фашистским гадам! — сперва хрипловато и негромко, а потом все более воодушевляясь, скомандовал Коваль. — В честь двадцать четвертой годовщины Великого Октября — огонь!

Ким дернул за спуск, и в то же мгновение раздался оглушительный тявкающий гул выстрела, ствол пушки полыхнул огнем, она подскочила, будто подброшенная подземным взрывом, и едва не вырвалась из ставшего ей тесным окопа. Едкий запах горящего пороха повис над поляной.

— Вот это бог, истинный Илья-пророк на колеснице, — подвел итог восторженным восклицаниям Гришка Спевак. — Правым ухом теперь ни хрена не слышу.

После того как расчет водворил пушку на прежнее место, последовал второй выстрел.

— Это за Курлыкина, — сказал Коваль. — Спасибо тебе, Макухин.

Возвращаясь в землянку, Ким едва не столкнулся с Настей.

— Поздравляю, — первой заговорила она.

— Чего уж там, — невесело отозвался Ким.

— Ты не сердись на меня, — непривычная теплота проступала сейчас в каждом ее слове. — Не сердись, очень тебя прошу.

— Я не сержусь, — тихо сказал Ким. — Вот ребят обучу, сам в разведку буду проситься.

— Зачем?