Странно, Эккер помогал Бергу. Так получилось. Берг не выбирал помощника, ему дали его в готовом виде. Сын Эккера, молодой адвокат, попал в плен под Сталинградом, через год вступил в «Союз немецких офицеров» и потребовал от отца поддержки антигитлеровского движения. Он знал характер Эккера, поэтому не уговаривал, не просил, а требовал. «Нам никто не поможет, если сами не поймем, что мы люди и нам необходима свобода, — писал он. — Я знаю, ты любишь Вену и пойдешь вместе с нами!» Эккер пошел. Он не был трусом, он мог умереть, умереть молча, но желания бороться упорно, настойчиво не испытывал. Враг казался ему слишком сильным и слишком жестоким, собственные же силы были ничтожными. И все-таки Эккер помогал сопротивлению чем мог и прежде всего своей квартирой и своим положением врача. Он не делал ничего необычного, ничего особенного, и когда ему сказали однажды: «Ваша помощь неоценима», Эккер ответил печальной улыбкой: «Война все-таки продолжается, и четвертый год мы получаем траурные извещения». Он не видел конца…

Саид слушал доктора, как слушают незнакомого, но чем-то уже ставшего близким человека. «А что, если мы ничего не будем делать, — запомнил он слова доктора. — Просто ничего. Попьем кофе, и все…»

И вот теперь они пили кофе и говорили о Бахе, почему-то о Бахе, и о жизни, которая кажется доктору слишком мучительной и потому ненужной, а Саиду, наоборот, — очень нужной, хотя тоже мучительной. Чертовски нужной, и он рад, что Эккер, этот человек, похожий на владельца бара, дарует ему жизнь. «Ничего не будем делать!» Иначе говоря, ничего не надо делать. Да, да. Жить как прежде.

Слова… Конечно, людям без них нельзя, но зачем так много слов. Неужели доктор не понимает: пришло время действий. Только действий. А Рудольф терпеливо вдалбливает хозяину простую истину, хотя надо просто приказать. Эккер из тех людей, которым приказывают. В крайнем случае их зовут!

Упрямый доктор. И все же Саиду он нравится. Так Саид и сказал Бергу, когда они распрощались с хозяином и вышли на площадь перед собором Святого Стефана.

Орган уже не гудел — видимо, служба кончилась. Каменная громада собора глядела в ночь своими мертвыми глазницами, а стрельчатый шпиль часовни, вытянувшись вверх молящей о милости рукой, исчезал где-то в темном небе. Вена спала неглубоким и тревожным сном, когда-то неугомонная и веселая в такой час, а теперь молчаливая и скорбная. И так не шла ей эта безмолвная скорбь.

— Он может погибнуть, — с сожалением произнес Саид. Он все еще говорил о докторе.

Берг, заложив по обычаю руки в карманы черного плаща, насвистывал что-то незатейливое и пустое. Тихо насвистывал. Ему не хотелось прерывать это мальчишеское занятие. Он слушал Саида, но не отвечал. А тот настойчиво повторял свою мысль: