— Ты думаешь о Хаите?

— Нет… Он дома. Я думаю о тех, кто ищет дорогу к родному очагу. У нас говорят: «Разлученный с милой плачет семь лет, разлученный с отчизной плачет всю жизнь». С Запада они уже не вернутся никогда…

Удивление Берга, вызванное неожиданностью, сменилось тревогой — он подумал о раздвоенности человеческих чувств, такой опасной в борьбе, их борьбе, когда лишь цельность оберегает от ошибки и гибели.

— Ты — разведчик, — напомнил Берг.

Что он хотел сказать этим? Перечеркнуть все человеческое, право на симпатию, сострадание, жалость. Только целенаправленное действие! Но Саид был человеком, и он чувствовал сейчас это всем своим существом. Он жалел братьев, он любил их. Да, любил и хотел спасти. Как, еще не знал, даже не думал о путях и способах. Но хотел. И желание это соединилось с собственной тоской по всему родному, близкому, до боли необходимому.

Берг не ждал ответа, да, собственно, не был задан вопрос, на который следовало ответить. Он пытался угадать мысли друга, услышать их, словно они звучали и их можно было уловить. Потом, когда памятник с резвящимся амуром остался позади и путники снова оказались а тихом переулке со старинными домами и такими же старинными вывесками, Берг сказал:

— Что ж, о заблудших, наверное, будут думать, когда придет покой и люди сбросят с себя шинели.

— А сейчас? — с надеждой произнес Саид.

— Сейчас — главное… Цель, во имя которой мы здесь.

Дома сжимали мостовую, как скалы дно ущелья, и было в этом ущелье темно и печально и хотелось поскорее выбраться к свету.

— Если я помогу им, — осторожно, как бы сверяясь с самим собой, высказал предположение Саид. Он не внял совету друга.

— Ты хочешь получить согласие на свободу действий?

— Нет, просто услышать твое мнение.

— Оно не поможет тебе… Во всяком случае, ни запретить, ни одобрить я не могу…

— Рудольф, ты не понял меня… Уйдем скорее от этих мертвых окон… Здесь душно.

Они прибавили шагу и вскоре выбрались на широкую улицу, под прямым углом пересекавшую мостовую. На секунду друзья задержались у поворота, разглядывая проспект, такой же темный, как и переулок, который они только что прошли, но не сдавленный домами, не похожий на ущелье. Серые громады зданий стояли далеко друг от друга, и небо свободно сеяло блеклый свет на тротуары и ряды обнаженных по-зимнему деревьев.

— Ты не можешь дать совет, — сказал Саид. — Я понимаю и не сержусь на тебя, ведь сейчас никто не может дать такой совет…

Они снова зашагали, теперь спокойно и медленно, словно прогуливались. Им некуда было спешить — расставание неторопливо, а они расставались, хотя и не знали этого и даже не угадывали чувством близость разлуки. Просто растягивали вечер, подаренный им судьбой.