– Ничего, государыня.

– Как это – ничего? – воскликнула королева, воспользовавшись ропотом, поднявшимся при этих словах среди расшитых камзолов и золоченых шпаг ее окружения. – Что значит ничего? Вы, лотарингский принц, в то время как народ, по вашим же словам, жжет и убивает, заявляете королеве Франции, что с этим ничего не поделать?

Слова Марии Антуанетты вызвали новый, но на сей раз одобрительный шепоток.

Она повернулась и обвела глазами сидящих рядом людей, ища среди горящих взоров глаза, метавшие наиболее яркий пламень как признак самой непоколебимой верности.

– Ничего, – повторил принц, – потому что если дать парижанину успокоиться, он и успокоится. Он проявляет воинственность, только когда измучен. К чему распалять его радостью борьбы и давать случай вступить в бой? Сохраним спокойствие, и дня через три в Париже не о чем будет разговаривать.

– Но как же Бастилия, сударь?

– Бастилия! Закроем двери, и те, кто ее брал, окажутся в тюрьме, вот и все.

В кучке молчаливых слушателей раздались смешки. Но королева продолжала:

– Берегитесь, принц, теперь вы меня слишком уж успокоили.

С этими словами королева задумчиво оперлась подбородком о ладонь и повернулась к г-же де Полиньяк, которая, печальная и бледная, казалось, была погружена в свои мысли.

Графиня прислушивалась ко всем этим разговорам с явным страхом и улыбнулась лишь тогда, когда королева остановила на ней свой взор, но и тогда улыбка ее выглядела бледной и бесцветной, словно увядший цветок.

– Ну, что вы скажете на это, графиня? – осведомилась королева.

– Увы, ничего, – ответила графиня.

– Ничего?

– Да, ничего.

И она с невыразимым унынием покачала головой.

– Ну и трусиха же вы, Диана, – шепнула ей на ухо королева.

Затем она громко поинтересовалась:

– А где же наша неустрашимая госпожа де Шарни? Было бы неплохо, если бы она немного нас успокоила.

– Графиня ушла, ее позвали к королю, – сообщила г-жа де Мизери.