— Кажется, бьют. Пускай бьют, он первый начал.

— Нехорошо получается. Что нужно делать?

— Ничего, смотри, удивляйся и береги голову. Они такие: убьют, а потом каются.

— Сдурели, говоришь?

— Сдурели! И он и они! Все нынче сдурели.

— Тутти59 сдурели. Убьют же человека!

— Пусть себе! Не бойся, все равно ничего не поправишь.

«Нельзя поправить, – бормотал он про себя, – кто может поправить, как? Зараза безумия, подобно испанке, бродит по всему миру, не щадя ни одной веры, для нее все равны. Того, кто пытается помогать или спасать, она тот-

59 Все (итал.).

час хватает за космы – и в землю. Чабанов хватает подле овец, косарей и ворошильщиков – на лугах, горожан – в городах, взялась и за женщин. Всюду побывала, всех заразила – нет больше здоровых, спокойных, собранных людей. Если уж и мирные Шаманы заразились и стали вояками, а я капабандой у них, чего ждать от других?. Здравомыслие исчезло, умных людей днем с огнем не сыщешь, впрочем, и раньше их немного было, а проку от них еще меньше. Таков мир: текут воды, точат камни, уходят годы, а безумие остается, меняется лишь ого окраска. Прошлое пестрит от этих красок: то желтой – от желчи и голода; то белой – от костей человеческих и страха; то красной – от крови и стыда; а в конце концов появится зеленая – от травы на могилах...»

Толпа вокруг Чазима наконец поредела. Блачанацы отпустили его, выбившись из сил и дивясь его выносливости, так и не дождавшись, что он рухнет на землю. Согнувшись и вытянув вперед огромные руки, Чазим вдохнул в себя воздух, вытаращил глаза и заревел:

— Это вы меня так, а?

— Тебя, тебя! – загалдели они. – Чтоб знал, как бывает битому.

— Заплатите вы мне за это, – сказал он, ощупывая черную от ударов головнями, распухшую плешь. – Я не я буду, если не заплатите!

— Ты знаешь, где нас найти, вот и приходи! Как только вздумаешь, так и приходи, мы тебе еще добавим!

— Теперь вы смелые, когда на мне нет фуражки.

— Найди себе другую, как в голове засвербит. Это тебе не Нови Пазар – давить учеников и малолеток, как ты привык!

— Коммунистов, а не малолеток, – зарычал Чазим, выпячивая грудь.