— Что-то ты голову повесил, дорогой Шако, не в твоем это обычае.

— Приходится вешать, чтобы ненароком не задели.

Они начали взбираться наверх, и Видричу казалось, будто и деревья повесили головы и съежились от страха, все как-то уменьшилось, и даже Рачва, которая представлялась опоясанной стенами крепостью, пригорюнилась, облысела, превратилась в обычную гору, не хуже и не лучше тех, которые оставались за их спиной. Окопы занесло и заровняло снегом; лес поредел, чащи как не бывало

– все опустошила осень. Если бы знать, как здесь сейчас, подумал он, то надо бы остаться на Софре или на Кобиле, земля в могилах повсюду черная и мокрая. И все-таки лучше, что не знали. Дольше продержались и задали им больше работы. Будь день покороче, может, кто-нибудь и выбрался бы.

— Нельзя идти туда гурьбой, – сказал Шако. – Надо разбиться.

— И так уже разбиты, – сказал Ладо, – хуже некуда.

— Бывает и хуже, вот как мусульмане за нас возьмутся, увидишь тогда.

— Мусульмане разбежались, – сказал Зачанин. – А если они разбежались, их уж не собрать.

— На это я бы не надеялся – на слабого и заяц зубы точит.

— Тс-с, – прошипел Зачанин. – Они где-то здесь.

Каждый прижался к своему дереву и приготовил гранаты. Больше делать было нечего, мучительно потянулось время. Нервы напряглись до предела. Мир заполнили призвуки, тени и страшные мороки. То, что забывалось во время ходьбы и боя или оставлялось на потом, внезапно поражало душу. Преодоленный страх возвращался в многоликой форме сомнений, раскаяния и печали и подтачивал волю, отнимал силы и увеличивал усталость. Разделенные расстоянием, целиком уйдя в свои чувства и мысли, они забывали о товарищах, и тогда страх одиночества доводил до головокружения. Время от времени на них находила жалость друг к другу, но они понимали, что это всего лишь ничтожная искорка, так как все их существо, все тепло их душ и все силы разума были поглощены совсем иным. Потом они снова начинали думать о себе, завидовали мертвым, у которых все уже позади и которые избавлены от этих терзаний. А кроме того, в каждом зияло голодное естество, по сути дела, пустота, тщетно стремящаяся вобрать в себя минуты, часы, дни и годы, которые были дарованы и вдруг отняты навсегда.

Зябнут ноги. Чтобы согреть их, они пританцовывают.

Возникают сомнения: не ошибся ли Зачанин? Шако пожалел, что ему поверил, и решил пойти разведать, но, сделав лишь несколько шагов, увидел, как мелькают за деревьями задымленные чикчиры. Кто-то выстрелил первым. Шако едва успел выпустить два заряда, – белые фески с криками и ревом откатились назад. Партизаны двинулись за ними,