Кружилась голова, перед глазами покачивались деревья, дрожали подколенки. Позабыв про затоптанную в грязный снег винтовку, он едва дотащился до веток и повалился на них. Он ничего не понимал, особенно его удивили карабинеры: они точно призраки, а может, переодетые враги, никак не верится, чтобы настоящие карабинеры, с которыми он недавно целовался, так равнодушно смотрели на то, как его били. Уставившись на Ахилла, он крикнул:

— Надо их всех засадить в тюрьму! Чего церемониться?

— Мало-мало подожди, не торопись.

— И Арифа в тюрьму, и Таира Дусича – все они тайные коммунисты.

— Домани, допо-домани60, пей ракию, хорошо.

— И старый Шаман заодно с ними! Ты еще не знаешь этого лиса.

Элмаз Шаман не оглянулся, он ничего не слышал. Третий раз его полоснула резкая боль в груди, он знал, что это такое: у всех Шаманов эта болезнь, она начинается внезапно и уносит на тот свет прежде, чем дотащат до постели. Ему не хочется умирать, хоть он и понимает, что никакое чудо уже не случится; жалко, что смерть настигла его здесь, далеко от дома, и что усталым людям придется тащить его, мертвого, вниз по такому снегу, и они будут проклинать его. «Не надо их мучить, – подумал он, – я могу их от этого избавить».

60 Завтра, послезавтра (итал.).

— Ибрагим, – позвал он внука, – подойди ко мне и слушан внимательно!

— Болит у тебя что-нибудь, дедушка?

— Болит. Если я сковырнусь, тут меня и похороните, на

Ледине!

— Нет, дедушка, ты здоров, как дуб, устоишь.

— Только не хороните возле дороги, не хочу, чтобы народ пугался и рассказывал небылицы! А вот там, под тем деревом, на горке. Видишь среднее дерево?

— Вижу, дедушка.

— Вот возле него, чуть отступя, чтобы корней не повредить.

И вдруг ему стало легче, и глаза его снова прояснились. Но увидел он не этот холодный и снежный день со стрельбой и дракой, с итальянцем Ахиллом Пари, который готовит засаду коммунистам, а один из тех далеких дней, когда в здешних краях не знали о существовании ни итальянцев, ни коммунистов. То были чудесные дни, заполненные играми; босоногий мальчишка прыгал по траве и распевал на все село Гркине: