Старые драконы погибали и исчезали, приходили новые, более опасные. Начались грабежи, месть, черногорские войска перешли через Рогоджу, через Рачву и дошли до Пазара и Джяковицы, потом нагрянули австрийские войска, разгорелись бои под Рачвой, потом появились жандармы Ристо Гиздича и головорезы Юзбашича под прикрытием коварного итальянца Ахилла, а с ними и Чазим.
«Сгинут и эти, – подумал он, – и придут другие: других я уже не дождусь. Со мной покончено, я свое прожил.
От уходящего всегда что-то остается, какая-нибудь отметина, знак, какое-нибудь название: Дервишево ночевье, Дервишев утес, Османовец. . А этот пригорок с тремя деревьями, может быть, назовут Элмазовой могилой. Не назовут, тоже не важно – одной отметиной будет меньше на этом и без того пестром свете. Я хоть и носил винтовку, на душе греха у меня нет. Я никого не убил, не ограбил, никого не выдал. Этот свет – пестрый цвет, а человек – белый цветок яблони; цвет опадет и увянет. Каждому придет судный час – и козявке, и айве, и птичке в лесочке, и рыб-
61 М а ш т р а ф и ц а – маленькая чашка для воды
63 К е в с е р – река, протекающая через рай
ке в воде, и черному муравью в земле; придет время – положат нас в гроб, а в гробу темная ночка, ни окошка, ни сеней. .»
Ахилл Пари с ненавистью посмотрел на старика: уже второй раз он просит его дать десять молодых людей из отряда, а капабанда прикидывается глухим, что-то шепчет, придумывает отговорку... А когда Элмаз Шаман пеpecтал шептать, когда увидели, что он умер, и подбежали к нему, командир карабинеров все еще поглядывал на него с подозрением: вот что напоследок придумал лукавый мусульманский горец, чтобы только помешать делу.