Киприан спустился по чердачной лестнице и принялся искать какую-нибудь тряпку, чтобы стереть с руки голубиный помет.

20

20

Ярка лежала на полу перед камином, свернувшись клубком, как младенец. Она стонала, царапала себе щеки, снова и снова билась лбом в пол. Андрей опустился рядом с ней на колени, как старик, и просунул ладонь между ее лицом и полом. Она перестала биться и устало положила голову на его ладонь.

– Ты снова солгала, – сказал Андрей. – Когда сказала, что я должен уйти, а иначе ты прикажешь вышвырнуть меня вон. На самом деле ты хотела сказать что-то другое.

– Да, я хотела сказать: пока мое сердце не разорвалось. – Она говорила так невнятно, что он едва понимал ее.

– Ты разбила мое, – заметил он и улыбнулся сквозь слезы, хотя она и не могла видеть его лица. – Во всяком случае, когда я впервые увидел тебя.

– У него мой ребенок, – прошептала она.

Андрей долго молчал.

– Как тебя зовут? – наконец спросил он.

– Иоланта.

– Вот как. Жаль. А мне больше нравилось Ярмила.

Она подняла голову и растерянно посмотрела на него. Царапины на ее щеках влажно блестели, а на лбу росла шишка. Лицо было так перепачкано, что он с трудом узнавая ее. От переполнившей его любви у него защемило сердце. Он широко улыбнулся.

– С другой стороны, я бы любил тебя, даже зовись ты Отакаром.[53]

Между его словами и ее улыбкой прошло так много времени, что он решил, что потерял ее.

– Отакарами звали не самых последних людей нашего народа, – заметила она.

– Наверное, они от всей души жалели, что их так зовут.

– Ну, не могут же всех звать Андреями.

– Нет. И слава Богу.

– Я должна делать то, что он мне приказывает. Только тогда я смогу снова увидеть ребенка.