– Почему же ты плачешь, если это и правда все, что ты хочешь сказать мне?

– Я не плачу! – Она почти кричала. – А если и так, то уж точно не о тебе.

– Нет, – согласился он, – не обо мне, но о себе.

Она открыла было рот, чтобы ответить, но промолчала. Глаза ее сверкали.

– Уходи! – прошептала она. – Уходи, пока… пока я не приказала вышвырнуть тебя из моего дома.

Андрею пришлось напрячь все свои силы, чтобы встать. он не чувствовал пола под ногами. Ярка снова села и посмотрена на него снизу вверх.

– Желаю удачи, – сказала она на прощание.

– И снова ты лжешь. Это еще не все.

– Это все, что у меня есть для тебя.

Он кивнул. Потом кивнул еще раз.

– Хорошо, – бесстрастно произнес он. – Хорошо. Это все. Хорошо.

Пошатываясь, он пошел к двери. Когда он остановился и обернулся, то встретился взглядом с ней. Она не отрываясь смотрела ему вслед. Увидев его нерешительность, она подбадривающе кивнула ему, как бы говоря: «Да вот же она, дверь!» На непослушных ногах он вышел из комнаты и спустился по лестнице, которую, как ему казалось, ни разу еще не видел. В ушах у него свистел ветер, и все же ему казалось, что его окружает мертвая тишина. Должно быть, сердце его все же билось, иначе он замертво рухнул бы на землю, но он не чувствовал его ударов. Он заметил ладонь, вырастающую из руки, наверное, принадлежащей его телу; ладонь легла на перила и скользила по ней вниз, пока он преодолевал лестницу, ступенька за ступенькой. Он не ощущал ладони, и тем не менее каждая неровность, каждая зазубрина деревянных перил врезались в его кожу. У подножия лестницы он остановился и обернулся. Лестничный пролет, который он только что с таким трудом преодолел, начал вытягиваться у него перед глазами, пока не стал походить на бесконечную темную башню, взобраться на которую ему не суждено до конца его дней. Он услышал стон, эхом раздавшийся в тишине, вышедший прямо из глубин его души, хотел рухнуть на землю – и не мог; хотел освободить желудок – и не мог; хотел умереть – и не мог. Он мог только плакать. Бесконечная лестница, ведущая в темноту, расплывалась перед его глазами, и он прижал кулаки к вискам и рыдая, как двадцать лет назад рыдал по своим родителям.

19

19

Киприан отложил перо в сторону и подождал, пока высохнут чернила на крохотном свитке. Он мог бы присыпать написанное песком, но был благодарен за передышку, которую давало ему ожидание. Глаза у него болели. Он посмотрел на кончики пальцев – они были черными от чернил. Заполнять малюсенькие свитки бумаги крошечными, едва читаемыми значками – это был подвиг, который оказал бы честь самому Гераклу.