– Мы думали, ты еще в здании, – выдохнул Андрей. – Затем я увидел вас всех здесь, дал ему бутылочку и… О Господи, это ведь не…

Андрей прижимал к груди малыша Вацлава. Ребенок тихо стонал. Взгляд Андрея метался между бесформенным телом на земле и Киприаном.

– Агнесс? – спросил Андрей. – Господи, Киприан…

Юноша протянул онемевшую ладонь, плетью висевшую на ничего не чувствующей руке. Он провел ею по закутанной голове ребенка, посмотрел в расширенные от ужаса глаза Андрея и отвернулся. Площадка раскачивалась во все стороны. Когда же она перестала качаться, Киприан уже был возле Терезии Вигант. Она не смотрела на него. Он положил руку ей на талию и подвел к маленькой группе людей, состоявшей из одного мертвеца, двух рыдающих стариков, полуголодного ребенка и насквозь промокшего испачканного молодого человека, из глаз которого лились слезы. Терезия не сопротивлялась, но и перед покрытым трупом дочери осталась стоять, гордо выпрямившись. Киприан со вздохом опустился на колени и сжал в руке кончик покрывала; в последний раз он испытывал подобный страх, когда его отец лежал, наполовину оглушенный, в куче мучной пыли и белая пыль сыпалась на его губу, рассеченную ударом младшего сына. Собственно, и сейчас везде лежал удушливый белый слой пыли.

«Я должен увидеть тебя, чтобы попрощаться, – подумал он. – Я могу не вынести вида твоего мертвого лица, потому что тогда я больше не смогу надеяться, – тут же пронеслось у него в голове. – Я люблю тебя, Агнесс».

Никогда за всю свою жизнь он не оглядывался в прошлое. Теперь же он смотрел в него и, осторожно поднимая покров, хотел снова быть тем мальчиком, который пришел ей на помощь с кувшином теплой воды. Не для того, чтобы что-то сделать иначе, а просто для того, чтобы получить возможность прожить каждое мгновение, проведенное с Агнесс, еще раз.

Опять пошел дождь с градом. Рядом с поврежденным Золотым колодцем началось импровизированное празднество – соседи отмечали счастливый исход пожара и решительные действия стражей, но прежде всего свою собственную доблесть, выразившуюся в том, как стойко они держали цепь, передавая друг другу кожаные ведра. Между тем на все еще тлеющих углях дома «Вигант amp; Вилфинг» разгорался небольшой огонь – так почему бы не воспользоваться тем, что само идет в руки и что все равно по-другому использовать уже нельзя? По кругу пошли чаши с вином, ножки индюшек, пышные булки. Мужчина в ночной рубашке, за прошедшее время успевший уже прийти в себя, сидел на цокольной плите колодца и с удовольствием поддавался на уговоры в третий раз рассказать, как он, целый и невредимый, стоял в центре дождя из осколков стекла и кусков оконных рам, после того как взорвались окна зала на втором этаже. Осколки все еще поблескивали в его волосах.