Никогда прежде Анжела не видела отца в таком сильном возбуждении; он буквально дрожал от волнения. Она посмотрела на него пристально — и с таким презрением, что даже в своем возбуждении он затрепетал перед ней.

— Хорошо… тогда я выполню свое обещание, каким бы ужасным оно ни было для меня, но помните — только потому, что вы просили меня об этом, и теперь вся ответственность за последствия навсегда останется на вас. Вы получите свою землю. Теперь вы удовлетворены?

Смуглое лицо Филипа просияло, на нем вспыхнуло выражение горячей благодарности, но прежде чем он успел ответить дочери, явился клерк и сообщил, что «джентльмен» ждет.

Приняв окончательное решение, Анжела с невозмутимым лицом последовала за клерком в комнату, где за конторкой сидел секретарь — джентльмен, аккуратно одетый во все черное. Однако первое, на что упал взгляд девушки, была фигура Джорджа Каресфута. Хотя шла уже вторая неделя июня, он носил респиратор на лице и шарф на шее и очень сильно кашлял. Это было первое, что она заметила. Во-вторых, он очень сильно похудел, он был настолько худ, что скулы резко выступили на лице, а маленькие налитые кровью глазки казались выкаченными, придавая его лицу — даже при том, что рот, наихудшая его черта, был скрыт респиратором — необычайно отталкивающий вид. Он опирался на руку леди Беллами, и та приветствовала Анжелу улыбкой, в которой, как показалось девушке, промелькнуло что-то вроде триумфа.

Кроме клерка, исполнявшего роль свидетеля в этой гражданской церемонии, в комнате никого не было. Они не обменялись приветствиями, и через мгновение Анжела, одетая в траур, уже стояла рядом с Джорджем перед регистратором: церемония началась.

Прекрасное лицо Анжелы было совершенно спокойно и невозмутимо, но с момента начала церемонии она почти ничего из того, что происходило, не видела и не слышала. Казалось, все ручейки мыслей в ее мозгу внезапно вышли, вырвались из берегов и смешались в единый бурный поток. Она была полна мыслей, но не могла ухватиться ни за одну из них, в то время как в ушах раздавался звук, похожий на непрерывное жужжание какого-то сломанного механизма.

Предметы и люди, реальные и воображаемые, представали перед ее мысленным взором, число их росло, пока они не заполнили все пространство и не закрыли собою небеса, а затем внезапно вся эта масса стала стремительно уменьшаться, пока не исчезла без следа. Слово «жена» ударило ей в уши и, казалось, пропело: «Жена, жена, жена!» — превратившись в хор, и тогда ее голова наполнилась невыносимыми звуками бесконечного эха этого слова… но и эти звуки постепенно замерли и угасли на фоне безмолвия звезд.