Случившееся затронуло не одних горожан. Бойцы обеих когорт тоже не остались к нему равнодушными и разделились на приверженцев Верики, считавших, что изменников следовало бросить псам, ибо они не заслуживали иной участи, и на менее многочисленных, но отнюдь не в исчезающей степени, противников такой точки зрения, предпочитавших отмалчиваться, не выражая своих мыслей вслух, что в сложившихся обстоятельствах было равносильно порицанию царской политики. Несмотря на их молчаливость, напряжение между сторонниками разных мнений росло, и вскоре инструкторы стали докладывать центурионам об участившихся перебранках и драках между бойцами. Ладно еще, что по большей части эти столкновения происходили вне строя, во внеслужебное время и могли быть отнесены к категории незначительных дисциплинарных проступков.

И все же одна потасовка стихийно вспыхнула прямо во время занятий, которые проводил сам Макрон. Было объявлено общее построение, и пятерых самых рьяных участников драки в назидание всем остальным подвергли телесному наказанию на глазах сослуживцев. Волки и Вепри замерли друг против друга, а между ними велась экзекуция. Катон стоял рядом с Макроном и напряженно стискивал зубы всякий раз, когда двое инструкторов поочередно охаживали жезлами провинившихся атребатов. Макрон вслух спокойно отсчитывал удары, обрушивающиеся на солдатские спины и ягодицы, – по двадцать каждому, ни больше ни меньше. Двое санитаров подхватывали наказанного и препровождали в больничный барак.

Когда уводили второго, получившего свое нарушителя воинской дисциплины, Тинкоммий наклонился к Макрону.

– Я этого не понимаю, командир, – признался он. – Ты приказываешь их бить, и ты же отправляешь избитых к медикам, чтобы те оказали им помощь. Какой тогда смысл в порке?

– Смысл? – Брови Макрона поднялись. – Они виноваты и должны понести наказание. Но армия не может допустить, чтобы это вывело их из строя. Они остаются солдатами, а значит, нам следует в кратчайший срок восстановить их боеготовность.

– Командир?

Один из легионеров кивнул на распростертого у его ног человека.

– Продолжить порку! – проревел, выпрямившись, Макрон.

Двое инструкторов замахали жезлами. Провинившийся только охал и выл, скрипя стиснутыми зубами. Макрон громко, чтобы слышали все молча взиравшие на экзекуцию атребаты, вел счет:

– Двенадцать! Тринадцать! Четырнадцать…

Катон мог лишь дивиться способности своего друга оставаться бесчувственным при виде страданий обнаженных и окровавленных, корчащихся, прикрывающих головы, издающих громкие крики и стоны бедняг. Его вообще удивляла жестокость армейских порядков, требовавших, чтобы любой более-менее серьезный служебный проступок карался болью и унижением. Другие формы наказания, кроме телесного, в легионах практически не применялись. Самому же Катону всегда казалось, что солдаты с большей охотой служили бы системе, видящей в них людей, а не скот, который палками гонят на бойню. По его разумению, убеждением и примером можно было добиться ничуть не худших результатов, чем угрозами и насилием. Однако, когда он об этом обмолвился за кувшином вина, Макрон поднял его на смех. Ветеран мыслил просто: дисциплина должна быть суровой, чтобы сделать таким же солдата, потому что именно это дает ему шанс уцелеть в бою. Неженке в армии не место: его убьют первым. Жесткое обращение закаляет бойца, приучает к жестокостям войны и увеличивает вероятность того, что он останется жив до окончания срока службы.