Квинтилл открыл было рот для утвердительного ответа, но замялся, задумался и покачал головой:

– Наверное, нет. Это было бы слишком.

– Что-нибудь еще, командир?

– Просто следите, чтобы завтра все шло как надо. Никаких оплошностей, помните это оба. И держитесь от меня на почтительном расстоянии. Ясно?

– Так точно, командир!

– Свободны.

Когда оба центуриона снова шли через зал, Катон повернулся к Макрону:

– Знаешь, мне на какой-то момент показалось, что ты собираешься его проучить. В смысле, схватиться с ним.

– Так и было. Но разумный человек должен сам выбирать, с кем, когда и как ему драться. Он это знает, я тоже. Так какого рожна нам с ним сейчас выяснять?

– Никакого, – с удовлетворением кивнул Катон.

Он был доволен. В кои-то веки в Макроне над твердолобостью возобладал здравый смысл. Более того, неожиданное хладнокровие, выказанное ветераном, вдруг аккуратно оттенило и выдвинуло на передний план неумеренную чванливость трибуна.

– Мы с честью вышли из ситуации?

– Да я таких говнюков на завтрак ем.

– И что, каша вкуснее становится?

Макрон взглянул на юнца и вдруг в голос заржал, да так, что одна из спящих собак вскинулась, навострила уши и рванулась к центурионам. Псарь поднял голову, одарил римлян угрюмым взглядом и отвесил псине пинок.

Ветеран хлопнул приятеля по спине:

– Ну ты и шутник, сынок!

В большом дворе все еще шла подготовка к охоте, слуги, нагруженные всякой всячиной, продолжали бегать туда-сюда, порой скапливаясь возле повозок, и двое пробивавшихся к воротам римлян опять было потерялись в их суетливой толпе, но тут Катон услышал, что его окликают.

Он оглянулся на крик и увидел Тинкоммия. Принц атребатов с крайне встревоженным видом отчаянно махал рукой, чтобы привлечь к себе его внимание, и яростно проталкивался к центурионам. Катон дернул Макрона за руку:

– Смотри!