– Он бредил. Звал центуриона Катона и твердил, что царю угрожает опасность.

– Верике? – изумился Макрон. – А что это за опасность?

– Тише! – шикнул на друга Катон, бросив взгляд на привлеченных громким восклицанием атребатов. – Хочешь, чтобы все нас услышали?

Макрон примолк, пораженный властностью тона юноши. Катон между тем повернулся к Тинкоммию и тихо спросил:

– Что именно сказал Бедриак?

– Он звал тебя. Хотел сообщить что-то важное. О царе… об убийстве царя. Он где-то что-то подслушал. Какой-то разговор, но тут нас нашел Артакс, и с той поры Бедриак не сказал больше ни слова.

– А Артакс слышал, что он говорил тебе раньше?

– Да. И послал меня за тобой, – кивнул Тинкоммий.

Катон переглянулся с Макроном.

– Похоже, чем скорей мы вернемся на базу, тем лучше.

– Ты прав.

– Он что-нибудь сказал? – с порога бросил Тинкоммий, когда все трое, задыхаясь от бега, влетели в штабной корпус.

Возле распростертого на полу тела сидел на корточках лекарь. Стоявший напротив него на коленях Артакс оглянулся:

– Но…

Лужица крови поблескивала в свете, падавшем из верхнего небольшого окошка. Еще больше крови впиталось в утоптанный земляной пол, и алые брызги пятнали побелку на стенах по обе стороны от дверных косяков.

Глянув на Бедриака, Катон резко вздохнул. Лицо охотника было белее снега, с восковым оттенком, глаза то широко распахивались, то закрывались, челюсть отвисла, но язык все еще немощно шевелился над дрожащей нижней губой. Снятая со знаменосца красная воинская туника лежала рядом с ним, темная и промокшая. Охотник остался в одной набедренной повязке, и размазанная по бледной коже кровь делала его похожим на освежеванное жертвенное животное.

– Как он?

– Как он? – Макрон поднял глаза, а потом покосился на лекаря. – Сам, что ли, не видишь? Отходит. Не нужно быть знахарем, чтобы это понять.