– С дороги!

Гневный рев Тинкоммия не смог заглушить даже донесшийся со стены шквал приветственных криков, когда Кадминий помог царю подняться с носилок и тот, опираясь на своего верного стража, нетвердо шагнул к частоколу. Завидев его, толпившиеся на улице атребаты замерли, раскрыв в немом изумлении рты.

– Царь, Тинкоммий сказал им, что ты умер, – воскликнул Катон. – Еще он сказал, что это мы, римляне, убили тебя.

Верика с несколько отрешенным и растерянным видом, болезненно вздрагивая, повернул голову к Тинкоммию. Крики людей, собравшихся на стене, сразу смолкли, все воззрились на старого царя. Единственными нарушавшими тишину звуками теперь были стоны и стенания валявшихся на земле израненных римлян.

Верику пробрала дрожь.

– Царь?

Кадминий покрепче обхватил своего господина за пояс.

– Со мной все хорошо… хорошо.

Катон подался к старику и тихо, но быстро заговорил:

– Царь, ты должен сказать им, кто напал на тебя. Ты должен открыть им, что Тинкоммий – предатель.

– Предатель? – повторил царь со страданием на лице.

– Царь, прошу тебя! От твоих слов сейчас зависит жизнь моего боевого товарища.

Катон указал на Фигула.

Некоторое время Верика молча взирал на коленопреклоненного римлянина, потом перевел взгляд на племянника и вдруг зашелся в приступе жуткого, мучительного, надсадного кашля, оставившего его почти без дыхания. Царь схватился за голову, моргая от боли, но затем заставил себя, насколько это было возможно, выпрямиться и, собравшись с силами, крикнул стоящим в глубине улицы людям:

– Это Тинкоммий… Тинкоммий напал на меня.

– Это был Артакс! – закричал Тинкоммий. – Артакс виноват! Я спас тебя, государь!

Верика печально покачал головой.

– Он лжет! – в отчаянии заорал Тинкоммий. – Проклятые римляне заставляют царя лгать! Видите, они трутся рядом? Они принуждают его!

– Нет! – возразил Верика старческим, дрожащим от напряжения голосом. – Это сделал ты, мой племянник. Именно ты!

Воины-атребаты, находившиеся на улице, услышав эти слова, как по команде, обернулись к принцу. Сомнение, зароненное в их души всего миг назад, сменилось негодованием и презрением.