Лиза улыбнулась, решив, что скрипачка шутит.

– И кто же он, интересно? Дорош?

– Нет. Чёрт.

– Совсем упилась?

Над столом кружил мотылёк. Прищурившись на него, Ребекка подняла шпагу, и – рубанула наискось, сверху вниз. Панночка от страху зажмурилась. Мотылёк, напротив, не испугался, так как клинок просвистел весьма далеко от него. Досталось ковшу, стоявшему на столе. Шпага рассекла его надвое. Повреждён был также и стол. Лиза усмехнулась. Ребекка же, как ни странно, была вполне удовлетворена своим результатом.

– Видишь, трезва!

– Значит, ты изменишь мне с чёртом?

– Нет, я буду ему изменять с тобой. А потом ограблю его до нитки, и мы с тобой поедем в Париж. Ой, ой! Не, не, не! Мне в Париж нельзя. У меня там – муж! Поедем в Мадрид. У меня там двое мужей, но они предпочтут меня не узнать. А если ко мне подошлют убийцу…

– Это всё мне не нравится, – перебила панночка.

– Да не бойся! Я никогда не брошу тебя. Сказала – не брошу, значит – не брошу! Мне с тобой хорошо. Но мне должно быть и плохо. Ты понимаешь, о чём я тебе толкую?

– Мне наплевать! – закричала панночка, – наплевать! Иди хоть к быку!

Ребекка подняла бровки.

– Думаешь, побоюсь? Думаешь, шучу? А я не боюсь ни смерти, ни пекла! Могу пойти даже к ним… ну, к этим, которые с вилами меня звали! Пошли туда?

С этими словами Ребекка встала. Её качнуло. Она швырнула шпагу на лавку.

– Могу без шпаги пойти! Ты идёшь со мной? Или будешь здесь поросячьи кости сосать?

– Угомонись, дура!

– Ну, я одна!

Они вышли вместе. Звёзды качались перед глазами у них, как пьяные, а луна катилась по небу, как колесо телеги. С полдороги Ребекка вернулась за своей скрипкою, да забыла, зачем вернулась. Решила, что, видимо, за иконой. Сняв её со стены, вновь двинулась в путь. Панночка ждала её у колодца. Она кричала в него, громко хохоча над собственным эхом. К полуночи добрели они до людской.

Там поминки всё ещё продолжались, хоть большинство участников разошлось. Микитка, перебирая струны бандуры, тянул тоскливую песню. Обе борзые лежали у его ног и спали. Три бабы плакали, подперев руками пухлые щёки. Слёзы текли и из глаз Явтуха. Дорош, Спирид, утешитель и хлопцы ели. Увидав панночку и Ребекку, вошедших с невероятным шумом, Микитка смолк. Борзые проснулись и убрались под лавку. Евшие замерли, раскрыв рты, набитые всякой всячиной, а у плакавших слёзы тотчас куда-то делись. Первым опомнился утешитель.

– Ах, Боже ж мой, боже ж мой, – пробормотал он и качнул усами. Отдав икону какой-то бабе, панночка и Ребекка сели за стол и начали подкрепляться, так как дорога их истощила. Кто-то ругнулся, но утешитель его заверил, что на всё – божья воля.