Во двор с седлом в руках вышла Тереза, но Шарпа не заметила. Он отвернулся и стал смотреть на розовые в свете зари крыши Элваша. Северный ветер нагнал облаков, поперек равнины пролегла тень и накрыла Испанию, накрыла далекую черную крепость Бадахос.

Шарп выругался грязно и длинно, словно скверное слово может отразить удары судьбы. Он понимал: это домысел, и к тому же глупый, но ему чудилось, будто крепость, преградившая восточную дорогу, ее высящиеся над Гвадианой стены – средоточие всякого зла, и любой, кто к ней приблизится, обречен пагубному року. Хейксвилл, Раймер, Тереза уезжает, все меняется – интересно, что еще пойдет наперекосяк, прежде чем они поразят зло в Бадахосе?

Глава 9

Глава 9

В Обадайе Хейксвилле все было безобразно и омерзительно до такой степени, что аж дух захватывало. Тело огромное, однако всякий, кто ошибочно считал большой живот признаком слабости, изумлялся мощным рукам и ногам. Сержант был нескладен, за исключением тех случаев, когда выполнял уставные движения, но даже в его походке читался намек: в любую минуту этот человек может обернуться огрызающимся зверем, полудиким-полубезумным. Желтая кожа досталась ему в память о лихорадке на Андаманских островах. Волосы на покрытой шрамами голове росли редко; когда-то желтые, они уже начали седеть и жидкими тусклыми прядями падали на вытянутую, искривленную, чудовищно изуродованную шею.

Давным-давно, еще до повешения, Обадайя понял, что никогда не будет внушать приязнь, и решил сделать так, чтобы его боялись. У Хейксвилла было одно преимущество: он ничего не страшился. Когда другие жаловались на голод или холод, усталость или болезнь, сержант только гоготал – он знал, что это преходяще. Ему было плевать, ранят ли его в бою: раны затянутся, ушибы пройдут, он не умрет. Он знал это с той минуты, как повис в петле: он не умрет, так наколдовала его мать, и потому гордился чудовищным шрамом, символом своей неуязвимости, и знал, что шрам этот пугает других.

Офицеры не ссорились с Обадайей Хейксвиллом. Они боялись злить его и поэтому заискивали перед ним, зная, что в ответ он будет исполнять каждую закорючку устава и поддерживать их власть над солдатами. В этих рамках сержант был волен мстить миру, который сделал его уродливым, нищим, никому не нужным, – миру, который чуть его не убил, а теперь нешуточно боится.

Хейксвилл ненавидел Шарпа. Для сержанта офицеры были людьми, рожденными, как Моррис, занимать высокие посты, раздавать награды и привилегии. Но Шарп – выскочка, он вылез из той же грязи, что и сам Хейксвилл; сержант однажды пытался его сломить и не сумел. Второй раз Шарпу не уйти. Теперь, сидя в конюшне позади офицерского дома, ногтями отрывая от кости копченое мясо и отправляя в жадный рот, Хейксвилл тешился воспоминанием о недавней встрече. Он заметил растерянность офицера и счел ее маленькой победой, которую надо в будущем закрепить и приумножить. Есть здесь и сержант-ирландец, которым стоит заняться.