Однако тот не подох. Его повесили, а он остался жить с растянутой тощей шеей и красным шрамом – отметиной от петли. Завербовался в армию и нашел здесь жизнь по своему вкусу.

Сержант потер шрам под левым ухом:

– Теперь порядок, раз я прибыл.

О Хейксвилле, которого и виселица не взяла, говорили, будто его невозможно убить, и со временем слава эта только укреплялась. Шарп сам видел, как две шеренги солдат выкосила картечь, а Хейксвилл, стоявший в первом ряду, остался целехонек.

Лицо сержанта дернулось, пряча смех, вызванный невысказанной враждебностью Шарпа. Потом судорога прошла.

– Рад оказаться здесь, сэр. Горжусь вами, горжусь. Вы мой лучший рекрут. – Он произнес это громко, чтобы весь двор слышал об их общем прошлом; в словах был и вызов, такой же невысказанный, как их взаимная ненависть, и вызов этот означал: «Я не покорюсь так просто человеку, которого некогда муштровал и тиранил».

– Как поживает капитан Моррис, Хейксвилл?

Сержант ухмыльнулся и гоготнул в лицо Шарпу, обдав его зловонным дыханием:

– Так вы его помните, сэр? Слышал, сэр, он теперь майор. В Дублине. Учтите, сэр, вы были дерзким мальчишкой, уж простите старого солдата за такие слова.

Двор замолк. Все слушали разговор, угадывая скрытую в нем враждебность.

Шарп заговорил тише, чтобы слышал один Хейксвилл:

– Если тронете хоть кого-нибудь в этой роте, сержант, пришибу на месте.

Хейксвилл улыбнулся, открыл рот, чтобы ответить, но Шарп не дал ему времени.

– Смир-но!

Хейксвилл вытянулся во фрунт, лицо его побагровело от ярости.

– Кру-гом!

Хейксвилл повернулся лицом к стене, а Шарп пошел прочь. Тысяча чертей! Это из-за Хейксвилла и капитана Морриса у него исполосована спина; и в те далекие времена Шарп поклялся, что им это отольется полной мерой. Хейксвилл избил одного рядового в кровь, до потери сознания; в сознание бедняга со временем вернулся, в рассудок – нет, и Шарп был тому свидетелем. Он пытался остановить расправу; в отместку Хейксвилл с Моррисом свалили вину на него. Шарпа привязали к треноге и выпороли.

Теперь, после стольких лет оказавшись лицом к лицу с врагом, он внезапно почувствовал себя беспомощным. У Хейксвилла был вид человека, которому плевать на все, потому что убить его невозможно. Сержант нес в себе гнойник ненависти к остальному человечеству и под маской образцового вояки сеял страх и злобу везде, где служил. Он не изменился, разве что чуть постарел. Тот же огромный живот, несколько новых морщин на лице, еще зуба-другого недостает, но кожа – такая же желтая, взгляд – такой же безумный, и Шарп с отвращением вспомнил, как Хейксвилл когда-то сказал, что они схожи. Оба беглецы, без семьи, и для обоих, сказал сержант, единственный способ уцелеть – бить сильно и бить первым.