Солнце садилось, напряжение росло, офицеры раздавали чарки с ромом и слушали старые шутки. В войсках ощущалась взаимная теплота, чувство локтя; офицеры, выходцы из хороших семей, и солдаты на время сблизились. Страх не щадит богатых, не пощадят и осажденные – сегодня во рву богатым и бедным друг без друга не обойтись. Жены прощались с мужьями и надеялись увидеть их завтра живыми, дети притихли, а в докторских палатках открывали аптекарские ящики и точили ланцеты. Пушки всё стреляли.

Семь. Оставалось полчаса, Шарп и другие проводники – все, кроме стрелка, саперы – подошли к своим батальонам. «Отчаянная надежда» дивизии легкой пехоты состояла из стрелков, которым хотелось заслужить нашивку с лавровым венком. Они улыбались Шарпу, перешучивались с ним. Стрелки желали, чтобы все скорее кончилось, и, как больной перед хирургической операцией, торопили роковой час. Двинуться должны в половине восьмого: к половине девятого все так или иначе решится. К десяти оставшиеся в живых упьются дармовым вином. Солдаты ждали, сидя на земле, зажав между коленями винтовки, и молились, чтобы время шло побыстрее. Пусть всё останется позади, пусть всё останется позади – и вот стемнело, пушки по-прежнему стреляли, а приказы всё не приходили.

Половина восьмого, а приказов так и нет. Штурм задерживался, и никто не знал почему. В темноте солдаты ерзали на своих местах, злились на штабных офицеров, ругали чертову армию и чертовых генералов, потому что в темноте французы наверняка набежали в бреши и готовят британцам западню!

Пушки, как и было условлено, перестали стрелять, а солдаты по-прежнему ждали, гадали, что делают французы. Пробило восемь, потом половину, и в темноте поскакали всадники. Солдаты окликали друг друга, спрашивали, какие новости. Приказов не было, зато хватало слухов. Потерялись лестницы. Потерялись мешки с сеном. Все ругали саперов, дурацкую армию, французов, которые наверняка не сидят сложа руки.

Девять часов, и в бреши враги готовят «теплую» встречу. Отложили бы уж, думал Шарп, оставили бы на завтра! Штурм должен начинаться сразу, как смолкнут пушки, едва начнет смеркаться, чтобы батальоны не заблудились на гласисе. Время по-прежнему уходило, войска по-прежнему ждали, а враг выигрывал бесценные минуты. Наконец что-то зашевелилось во тьме. Приказы! Штурм сегодня.

Вперед, вперед, вперед. Роты двинулись, позвякивая оружием. Вместе с определенностью пришло облегчение: хорошо было идти в темноте, в полном, кромешном мраке. Шесть тысяч пятьсот человек – англичане, ирландцы, валлийцы, шотландцы и португальцы шли на город. Проводники тихо командовали, распоряжения передавались назад по цепочке, но главное – армия наконец выступила, и ничто не могло заглушить тысячи башмаков, которые стучали и шаркали по дороге между озером и фортом Пардалерас. Далеко на севере 3-я дивизия переходила Ривильяс по мосту у сломанной мельницы, воздух наполнился кваканьем лягушек и человеческим страхом. Бадахос молчал.