Рядовой Клейтон искоса взглянул на Хейксвилла и что-то со смехом сказал товарищам. Хейксвилл все видел, но притворился, будто не замечает. Он займется молодчиком – после осады, на досуге. У Клейтона красавица-жена, самая красивая в батальоне, и Хейксвилл положил на Салли глаз. Ладно, это подождет, пока он разберется с Терезой.

При мысли о женщине Шарпа сержанта перекосило. Он не знал, почему так сильно ее хочет. Это наваждение, которое не дает ему спать. Он изнасилует девку, а потом убьет. Не потому, что она сопротивлялась и победила, – такое случалось и раньше. Одна бабенка в Дублине пырнула его ножом в живот. Она ушла, и Хейксвилл не держит на нее зла, но Тереза – другое дело. Может быть, потому, что она не испугалась, а Хейксвилл любит видеть страх. Он помнит тех, кого убил, и тех, кого убивать не пришлось, начиная с дочки викария, этой недотроги, которая разделась перед ним, потому что он держал возле ее шеи гадюку. Доркас, вот как ее звали, и ее отец повесил на Обадайю кражу барашка – обвинение, едва не стоившее ему жизни. Хейксвилл улыбнулся, вспоминая. В первую же ночь после своего спасения он поджег амбар, в котором викарий хранил десятину.

Он вновь подумал о Терезе. Штык становился все острее, и сержант понял, что хочет ее очень сильно. Не в мести причина и не в том, что она женщина Шарпа, хотя и это немаловажно, а просто в том, что хочет. Она такая красавица, такая безупречная красавица! Он овладеет ею, а потом убьет, и скотине Шарпу ничего не достанется. От этих мыслей лицо Хейксвилла непроизвольно задергалось.

Он переложил штык в правую руку, зажал точило коленями, плюнул на камень и принялся за острие. Оно должно стать тонким как игла, чтобы входить в живот врагу так, словно кожи и вовсе нет. Или женщине!.. Хейксвилл громко гоготнул, рота встрепенулась. Тереза! Шарп поймет, кто ее прикончил, но поделать ничего не сможет. Хейксвилла не убить!

Он взглянул на солдат. Все они хотят его убить, но так было уже в десятке других рот, везде пытались. Ему стреляли в спину во время атаки, и всякий раз пули пролетали мимо; однажды он даже видел, как в него целятся. Хейксвилл погладил штык, вспоминая свою месть, потом подумал о предстоящей ночи.

Личный план штурма он проработал в уме досконально. Южный Эссекский вместе со всей 4-й дивизией будет штурмовать разрушенную стену бастиона Тринидад, а вот Хейксвилл переждет во рву. Пропустит других вперед, в гущу сражения, чтобы быть свеженьким, когда с верха бреши донесется «ура!». Тогда в суматохе он перелезет через каменный завал в темные улочки, что ведут к собору. Ему надо выиграть всего две минуты, больше и не удастся, но Хейксвилл, проверяя пальцем безупречно наточенное лезвие, знал, что своего добьется. Обадайя всегда добивался своего. Он был на волосок от смерти и спасся и с тех пор чувствовал, что судьба на его стороне.