В ход пошли не только пушки. Защитники бросали со стены все, что могло убивать. В ров летели булыжники размером с человеческую голову, гранаты с укороченными до четверти дюйма запалами поджигались вручную и разлетались раскаленными докрасна осколками. По склонам брешей спускали пороховые бочонки с подожженными запалами. На глазах у Шарпа один такой бочонок, подпрыгивая, скатился и взорвался перед бегущими к бреши в стене Санта-Марии стрелками. Из десяти в живых остались трое, ослепленные, кричащие; один, обезумев от боли, пошел прямо на горящие доски, преграждающие путь к пролому. Шарпу казалось, что в треске пламени он различает предсмертные крики солдата, но столько людей гибло, такой стоял шум, что трудно было понять наверняка.

Живые во рву ревели. И вдруг рев перешел в яростный вой – Шарп, повернувшись вправо, увидел, что стрелки и красномундирники ринулись вперед. Он застонал. Люди взбирались на пологий склон равелина и со штыками наперевес бежали по плоской крыше к новому проходу, как им казалось, к победе. Французы выжидали. И вот к запалам не стрелявших прежде пушек поднесли фитили, с трех сторон брызнула картечь, и в лоб атакующим ударил свинцовый шквал. Немногие уцелевшие бежали вперед, но перед ними был новый склон, новый ров перед брешью; они остановились на краю, французские пехотинцы навели ружья, и на вершине равелина остались одни тела, неразличимые темные пятна на камнях.

Французы брали верх. Ров перегородило пламя. Британцам некуда было податься: справа и слева подходы к брешам перегораживали горящие доски, они же не позволяли пробиться и к третьему пролому. Четыре огромных костра, в которые со стены постоянно подбрасывали дров, ограничивали пространство, где могли двигаться штурмующие, и по этому пространству велся непрерывный обстрел. Но все больше солдат спускалось по лестницам, как будто они спешили укрыться в мечущейся, вопящей толпе, которая вновь и вновь выплескивалась на осыпь. Ров был полон людьми, сотнями и сотнями людей, орущих, держащих над головой ружья с примкнутыми штыками. Картечь расчищала дорогу все новым бегущим по трупам солдатам. Пушки стреляли и стреляли, превращая ров в огромную братскую могилу. А солдаты все так же отважно рвались вперед, стараясь добраться до невидимого, неосязаемого противника, и гибли с проклятиями на устах.

Они бежали маленькими группами, и Шарп, пригнувшись на гласисе, смотрел на офицера или сержанта, который вел их вперед. Бо́льшая часть гибла во рву, но кто-то добирался до бреши и лез вверх. Через секунды из двенадцати человек оставалось шесть, три достигали подножия и начинали подъем. Солдаты на гласисе рядом с Шарпом стреляли с колена по стенам, словно могли этим помочь карабкающимся фигуркам. Временами казалось, что осажденные играют с британцами в кошки-мышки. Иногда никто не стрелял по кучке смельчаков, хотя пушки продолжали прочесывать подходы к бреши, и солдаты лезли все выше и выше, пока враг словно походя не сметал их с каменной осыпи. Один солдат добежал до рогаток, с яростным воплем развел ружьем сабельные клинки, и тут невидимые французские пехотинцы выстрелили; смельчак покатился по склону, будто тряпичная кукла, под хохот и улюлюканье врагов.