Пауэлл был блестящим филологом-классиком в университете, превосходным организатором во время войны, в высшей степени дотошным министром, добросовестным членом парламента, всегда готовым выслушать своих избирателей независимо от их происхождения. Он владел более чем десятью языками и мог свободно вести дискуссию на шести из них. Не один он проявлял озабоченность масштабами иммиграции из Содружества в начале 1960-х. И надо заметить, что, когда в конце 1950-х к нему за поддержкой обращались крайние представители антииммигрантского лобби, их встречали холодный упрек и ледяное молчание. Таким образом, он предстает перед нами как убедительный демагог, но маловероятный расист. По мере того как речь Пауэлла становилась все более пылкой и яркой, усатый педантичный государственный служащий на глазах слушателей превращался в бородатого Джона Нокса[105]. «Тех, кого боги хотят уничтожить, они сначала лишают разума. Мы, должно быть, лишились разума, мы буквально безумны как нация, раз допускаем ежегодный приток примерно 50 000 иждивенцев, которые станут в будущем материалом для роста мигрантского населения. Это как наблюдать за народом, который сам себе готовит погребальный костер… Я, словно римлянин, вижу “Тибр, что от пролитой пенится крови”[106]».

Речь, получившая известность как «Реки крови», привела Пауэлла к немедленной отставке в теневом кабинете Хита, исключению из партии, длительному осуждению в палате общин и горячему одобрению 74 % электората. Его запомнят как человека, который намеренно разбудил спящего дракона, но Пауэлл мог благодарить за это только самого себя. Его речь была не только провокационной, но и лживой. Он цитировал анонимных избирателей, якобы в страхе прячущихся по домам. Рассказывал об «экскрементах», засунутых в почтовый ящик белой старушки. Передавал слова некоего мужчины о том, что «черный человек будет стоять с кнутом над белым человеком». Вполне вероятно, что эти мистические избиратели вообще не существовали. Налицо все признаки ума, искаженного страстью. Друг Пауэлла Майкл Фут, столь же далекий от него по политическим воззрениям, сколь близкий к нему по патриотизму и интеллекту, сокрушался: «Это была трагедия для Эноха… трагедия для всех нас».

Пауэлл отвергал идею о том, что одна раса «может превосходить другую», но логика заставляла его идти за своими размышлениями, куда бы они ни вели. Впрочем, его теории разделяли далеко не все. Для него цель политики заключается во взаимосвязи государства и общества, и с этим соглашались многие. Также немало людей разделили бы его взгляд на страну, объединенную под сенью королевы, где парламент – носитель верховной власти. Однако он полагал, что эта взаимосвязь и единство должны в равной степени распространяться по городам и весям – не меньше, чем в Вестминстере; а в случае угрозы этому связному сосуществованию прольется кровь. Он никогда не уставал уверять, что суть вопроса – вовсе не в цвете кожи. Как бы то ни было, речь навсегда закрыла ему доступ к высшим государственным постам, хотя и не уменьшила его дальнейшего влияния на политику. И пусть самые апокалиптические из предсказаний Пауэлла не сбылись, в области экономики он оказался провозвестником направления, которое позже назовут монетаризмом.