Шевалье склонился к юному герцогу, поднял его и прижал к своей груди.

— Мальчик мой, — прошептал он, — после смерти моего отца и той женщины я жил лишь с мыслью о ненависти. Но я встретил вас и понял, что если я и умер навсегда для любви, то, по крайней мере, привязанность еще может согреть мое сердце. Я должен вам гораздо более того, чем должны мне вы: у меня не было семьи, а вы мне только что сказали, что у меня есть брат!..

— Да, Пардальян, — пылко сказал молодой человек, — у вас есть брат, который вами восхищается и который так высоко поставил вас в своем сердце, что тщетно спрашивает себя, каким образом он сможет быть достойным вас…

В эти минуты двое мужчин забыли обо всем на свете ради того, чтобы высказать друг другу свою преданность. Между тем, их положение было ужасно. Правда, Пардальян свыкся с опасностью; никакое препятствие, каким бы серьезным оно ни было, не казалось ему непреодолимым. Что же до Карла Ангулемского, то он, сблизившись с этим исключительным человеком, почувствовал, что повзрослел и стал способен на подвиг. Он не сказал ни единого слова о Виолетте. Ему было достаточно того, что сказал Пардальян: она была жива! Теперь, когда ему неожиданно удалось покинуть мрачную вонючую камеру, а смерть, маячившая перед ним последние часы, отступила, он был охвачен необычайным волнением и чувствовал душевный подъем.

Они находились в узком дворике, примыкавшем к Северной башне. Кроме него в Бастилии были и другие дворы. Там они могли бы встретить часовых, тюремщиков, караульных, целые дозоры, весь гарнизон. Из оружия у них на двоих был только один кинжал, который шевалье вырвал у Бюсси-Леклерка.

Пардальян поднял голову и взглянул на кусок неба, который виднелся над стенами. На его фоне вырисовывались в темноте зубцы башни. По блеску звезд он понял, что до рассвета еще несколько часов.

Пардальян старался рассчитать возможность свершения чуда. Как выйти из Бастилии, причем целым и невредимым да еще вместе с Карлом Ангулемским?.. И тут он впервые обратил внимание на шум, который производили Комтуа и солдаты за дверью.

— Эти негодяи разбудят даже мертвецов, — проворчал он, — чего уж там говорить о часовых!

Двор, примыкавший к Северной башне, к счастью, располагался достаточно далеко от караульных постов и, что особенно важно, от главного поста у ворот, где дежурили около пятидесяти человек. Вопли людей, запертых в башне, не только не прекращались, но наоборот, все усиливались, и тогда Пардальян сказал:

— Я слышал, что если кричать громче, чем лают собаки, то они пугаются и умолкают. Попробуем!