— Как? Что он сказал? — вскричали четверо солдат, которые по наивности считали себя в безопасности и поэтому до сей поры молчали. (Они, между нами говоря, были в восторге от того, что случилось с их комендантом.)

— Я говорю, — холодно продолжал шевалье, — что Северная башня расположена далеко от караульных постов и что никто не сможет вас услышать. Я говорю, что вскоре буду вне стен Бастилии. Я говорю, что сделаю так, что начальник караула получит известие о внезапном отъезде господина коменданта в сопровождении тюремщика и солдат. Я говорю, что никто не придет сюда, так как все будут считать, что вы уехали. Итак, я сообщаю, что просто оставлю вас умирать на этой лестнице.

Как только он произнес эти слова, за дверью раздался целый залп проклятий. Карл Ангулемский дрожал. Пардальян слушал. Это была одна из тех сцен, в которых бурлеск переходит в трагедию, а трагическое вызывает взрывы нервного смеха.

Когда Пардальян понял по тону стенаний, что ужас запертых людей уже стал граничить с сумасшествием, он постучал кулаком в дверь, давая знак, чтобы его выслушали. В то же мгновение воцарилось молчание.

— Мне вас жаль, — сказал тогда шевалье.

— Пощадите! Господин, позвольте нам выйти! — вопили солдаты.

Тюремщик не сказал ничего.

— Я согласен сохранить вам жизнь, — продолжал Пардальян, — но при одном условии.

— Хоть сто условий! — торжественно заявили солдаты.

— Одно условие, и вот какое: вы мне сдаетесь. Тогда я открою дверь. Если же нет, я ухожу. Я даю вам одну минуту, чтобы подумать над условиями этой почетной капитуляции.

— Мы сдаемся! — в один голос закричали четверо обезумевших.

Пардальян улыбнулся уголками губ.

— А я не сдамся! — заорал тюремщик. — Вы трусы, страх превращает вас в глупцов. Этот человек не может выйти из Бастилии. Что же до нас, так нас освободит дозор, который в три часа совершает обход!

— Вас освободят лишь для того, чтобы повесить! — крикнул Пардальян. — Ведь я скажу, что вы мои сообщники. Однако меня нимало не касается, повесят вас или вы умрете с голоду, это сугубо ваше дело! Прощайте…

— Остановитесь, господин! — завопили солдаты. — Остановитесь! Во имя всемилостивого Бога!

Лестница наполнилась шумом жестокой борьбы: четверо солдат набросились на тюремщика, который защищался как мог, но оказался в конце концов с кляпом во рту и связанным поясами и шарфами.

Пардальян понял, что произошло. И когда вновь стало тихо, он приоткрыл дверь.

— Передайте мне ваши аркебузы и кинжалы.

Солдаты быстро повиновались. Тогда он широко отворил дверь. Четверо несчастных поспешно вышли и положили на землю Комтуа. С кляпом во рту, усердно, как колбаса, перевязанный стражниками, он мычал и дико вращал глазами.