Шакулин тут же оказался рядом.

– Сейчас узнаем, чем там болел этот дед, – комментировал Моляка, переворачивая пожухшие листы бумаги. – Где же он диагноз писал? А вот, – он ткнул пальцем в запись в самом конце карточки позади основного текста.

Шакулин напряг все свое зрение, но разобрать ничего не смог.

– Доктор, что там написано? Я эти каракули никогда не понимал.

– Х-м, – Моляка непроизвольно почесал висок. – Очень странно.

– Что там? Что? – c нетерпением спрашивал Шакулин.

– Там… там тоже самое, что и у Коробова. Подверженность эпилепсии слабо выражена, – Моляка медленно читал диагноз, – приступов эпилепсии не выявлено, наличие частых острых приступов повторных видений обстановки, в скобочках «дежа вю». – Доктор поднял глаза на Шакулина. – В принципе, это абсолютно то же самое. Все, как у Коробова.

Лейтенант выпрямился. А вот это было крайне интересно. Моляка продолжал смотреть на него, видимо, ожидая хоть каких-то объяснений, но напрасно.

– Тогда, мы придем к вам ближе к ночи. Посмотрим на поведение Коробова. – Шакулин протянул Моляке руку. – Большое спасибо, доктор. Это очень ценно. То, что вы сегодня для меня сделали.

Моляка пожал руку Шакулина.

– То есть вы мне опять же ничего не расскажите? Так не честно, лейтенант!

– Служба, Алексей Алексеич. Возможно, позже. – Шакулин отпустил руку Моляки и направился к выходу из кабинета.

– Если это как-то касается моего больного Коробова, я ведь должен знать! – кинул вдогонку Моляка.

Шакулин остановился в дверях. И вернулся обратно к столу Моляки.

– Я возьму ее? – он указал на карточку Порфирьева.

– Кто же вам помешает.

– До вечера, доктор!

– Буду ждать, – хмыкнул Моляка, не довольный тем, что его попользовали, но ничего не сказали.

Шакулин спешил обратно в контору. Ему казалось, что он очень близок к открытию механизма возникновения оборотня. Что же до механизма аннигиляции оборотня, то в этом может поспособствовать Листровский.