— Да, но… мы же собирались… у нас…

— Я знаю. Но пожалуйста, поверьте: здесь все непросто для нас обоих. И ради…

— Но мы уже спланировали всю нашу будущую жизнь. — Саманта резко помотала головой. Густая прядь золотых волос упала ей на лицо, и девушка нетерпеливо отбросила ее назад пятерней. — Не верю я. Почему Николас мне сам не сказал? Нет, не поверю, пока не услышу это от него самого.

Голос Шантель журчал сострадательно, ласково:

— Я не хотела делать вам больно, дитя мое, но сейчас мне не остается ничего другого, как сообщить вам, что прошлую ночь Николас провел со мной, в моей постели, в моих объятиях, то есть там, где его истинный дом.

То, что произошло дальше, можно назвать своего рода чудом. Сидя на жестком круглом стуле, Саманта Сильвер физически ощутила, как из нее уходит юность, — вернее, даже сползает, наподобие глянцевитой змеиной кожи во время линьки. Все ее существо было заполнено теперь ощущением безвременья, замешанном на страданиях и горестях каждой женщины, существовавшей до нее. Самой себе она казалась сейчас очень старой, мудрой и печальной. Приподняв руку, Саманта коснулась щеки и почти удивилась, что под пальцами не шуршит древняя, высохшая кожа.

— Я уже приняла меры к оформлению развода с моим нынешним супругом, после чего Николас вновь займет кресло председателя «Флотилии Кристи».

Да, это правда. Саманта знала, что это чистая правда. У нее не было ни вопросов, ни сомнений. Она медленно опустила трубку на рычаг и встала, слепо помаргивая на голую стену закутка. Нет, она не плакала. Об этом не могло быть и речи. Так же как и о смехе. Никогда впредь, до конца жизни…

Шантель Александер внимательно следила за мужем, стараясь быть при этом отстраненной и объективной. Сейчас, когда прошло наваждение — головокружительная влюбленность, — сделать это оказалось гораздо легче.

Он был красивым мужчиной: высокий, худощавый, с тщательно уложенными волнами красновато-медных волос с металлическим отливом. Даже его запястье, что выглядывало из-под белой манжеты, было покрыто такой же растительностью. Шантель знала, что и мускулистая грудь Дункана пряталась под густым свитером из золотых завитков, крепеньких и пружинистых, как свежие листочки кудрявого салата. Впрочем, ее никогда не привлекали гладкие, безволосые мужчины.

— Ничего, если я закурю? — спросил он.

Шантель наклонила голову. Голос Дункана так же манил ее с первого дня знакомства: глубокий и звучный, с аристократическим акцентом, для которого характерны смягченные гласные и подчеркнуто медлительное произношение согласных звуков. Этот голос и патрицианская вальяжность были тем, что особенно ценила Шантель, — и все же под внешней цивилизованностью и культурными манерами читалась возбуждающая испорченность, которая проглядывала то в мимолетном волчьем оскале белозубой улыбки, то в немигающих серо-стальных глазах.