– Да, в Андалузии народ бешеный. Безжалостный, злобный, беспощадный народ. Не то что у нас в Мурсии. Меня бы в твоем любимом краю давно на костер потащили.

– Так расскажешь?

– Делать мне больше нечего, – махнула рукой Росенда. – Иди спать, гранд. Выпей еще кружку вина и ложись. А завтра, если лучше себя почувствуешь, может, и расщедрюсь.

Сантьяго молча подчинился. Встав из-за стола, он снова зашатался то ли от усталости, то ли от вина. Знахарка довела его до лежанки, он благодарно провел рукой по ее волосам, свалился на постель и заснул непроницаемым сном выздоравливающего.

На следующий день ему ощутимо полегчало, день выдался погожим, Росенда вытащила скамейку во двор, и они уселись, опершись спинами о нагретую солнцем деревянную стену дома.

Стояло теплое летнее утро, начинался один из тех редких прозрачнейших дней, когда небо спозаранку становится волшебно-лучезарным и остается таким до самого вечера. Воздух, настоянный на густых запахах бурьяна и прибрежных водорослей, был тих и недвижим. Сизый дымок столбиком поднимался над трубой неказистого домика колдуньи. Легкий утренний туман висел над забором, точно кружевная занавеска.

– Ты обещала, если мне станет лучше… – начал было Сантьяго, но Росенда быстро приложила палец к губам.

– Лучше молчи, не то черти услышат и вмешаются.

– Какие еще черти?

Она не ответила, лишь укоризненно покачала головой.

– Ладно, черти так черти, не будем их дразнить. Но я услышу твой рассказ про андалузскую деревню?

И Росенда честно исполнила свое обещание.

– Несколько лет назад в эту деревню перебралась мосарабка из Кордовы. В Андалузии мосарабов[5] найдешь в любом углу, они-то и тащат эту заразу.

– Какую заразу? – уточнил Сантьяго.

– Колдовство. Настоящему католику откуда про него знать? В молитвеннике про него ничего не сказано, и в Библии тоже. От мавров все это просачивается, через мосарабов. А в Андалузии их видимо-невидимо.

Я эту подлюку один раз видела. Иду с выгона, а она у забора своего стоит, что-то в руке держит и мне показывает. А улыбается сладко-сладко, хоть к ране прикладывай. Я еще подумала, чем я у нее такую ласку заслужила? Ну и я ей в ответ улыбаюсь, дура набитая. Ближе подхожу – Пресвятая Дева! – она гадюку держит. Настоящую рогатую гадюку, одной рукой за хвост, а второй по головке поглаживает, точно кошку. У меня аж волосы от ужаса поднялись, полетела домой без оглядки. Она потом меня долго еще мучила!

– Мучила? – вопросительно поднял брови Сантьяго.

– Еще как! Покоя от нее никакого не было. Она и лягушкой делалась, и мышом, и крысой, и кошкой. Приходила к моему дому и мяукала под окнами. Заядлая, приставучая, сколько слез я из-за нее пролила!