Я от двери отошла, внимания не обращаю, а она знай себе стучит, не унимается. Утомилась наконец, ушла, только после полудня слышу, снова в дверь наподдают. Кто же это, думаю, может быть, дело какое у людей, не все ведь колдуняке тут шастать? Ладно, к двери подошла, не отперла, только спросила, кто там.

– Росендушка, – говорит она благочестивым тоном, словно к падре пришла на причастие, – у меня для тебя подарок – новая Библия. Пусти Иисуса в свой дом.

Ах ты, думаю, тварь, ничего святого за душой не осталось! Да и откуда душе у нее взяться, давно черту продана! Ох не зря святые отцы инквизиторы вас на кострах жгут. Ох не зря!

Рассердилась я сильно и отвечаю ей уже без вежливости, со всей прямотой:

– Иисус пусть заходит, а ты убирайся, колдуняка чертова.

Ее как ветром с крыльца моего сдуло, вижу через окошко: к дому своему поспешает, поняла, гадина, что раскусили ее.

Недели две спокойно прошли, перестали они меня мучить, а однажды иду вечером, уж не помню, откуда домой возвращаюсь, вижу – ко мне через бурьян ползет. И не скажешь кто, вроде руки человеческой, по локоть обрубленной, черная вся, пальцы растопырила, а сама змеей извивается и ко мне, ко мне. О Боже, как я кинулась домой, засовы задвинула, на двери крест мелом нарисовала и к окошку, стою, молитвы читаю, тря-я-ясусь!

Вижу, собака по улице бежит. Незнакомая, не было такой в деревне. Грудь белая, зад черный, большая собака, зубы скалит, хвостом машет. Подбежала к дому моему, хотела на крыльцо взойти, а я ее крестным знамением осенила и прошептала молитву: спасай, Дева Святая, не дай погибнуть!

Собака о землю два раза ударилась и в кошку оборотилась! Мяукнула и побежала по ступенькам. Через мгновение слышу – в дверь скребется. Я к двери, ее крещу раз, крещу два – не помогает, все равно скребется. А у меня эти ее когти словно по живому мясу скрежещут – больно! – вдоль по телу проходят. Смелости набралась и говорю грозно так: «Ты куда, змея, лезешь, тут у меня вода святая, сейчас как брызну, будешь знать!»

Кошка еще раз мявкнула, и все стихло. Перестала царапаться. Я к окошку, да только хвост ее за колодцем заметить успела.

Наутро встречаю Долорес на улице, она улыбается и говорит:

– Ну, ты смела, ну ты и смела!

А я ей прямо отвечаю:

– Ах ты, змея колдовская, пожалела я тебя, не выдала падре. А в следующий раз станут спрашивать – не смолчу. Гореть тебе на костре!

А та лишь губы в ухмылке искривила и говорит:

– Падре с нами, а не с тобой, дурочка мурсийская.

Это она своего падре имела в виду, из нашей деревни, а я про другого говорила, того, который дом мне освящал. С той встречи и пошла особая травля, день и ночь, день и ночь. Ох, невозможно было спать. Мух насылали, оводов, тараканов. Мне напротивела эта травля, продала по дешевке дом и землю и сбежала в де ла Пенья.