А они падре подговорили, и тот на меня донос сюда прислал, мол, я ведьма, якшаюсь с нечистой силой и удрала от обвинения. Думали, поди, сожгут меня без суда и следствия, только у нас нравы не такие, мягкие нравы. Видишь – живу до сих пор. Вот такая вот она, Сантьяго, твоя любимая Андалузия.

Она замолчала, и хоть рассказ был об одном, но ее глаза, губы и большое, стремящееся к нему навстречу тело говорили совсем об ином. Он стал осью земли, и она, вращаясь вокруг, стремилась оказаться в центре. Или наоборот, она превратилась в центр мироздания, и бешено мчащаяся колесница судьбы неумолимо несла Сантьяго в раскрытые объятия Росенды. Да, здесь проходила ось Вселенной, женская податливость переплеталась с мужской настойчивостью, разобщенность сменялась близостью, и вечный огонь, неугасаемый движитель жизни, диктовал свою волю вчера еще чужим людям.

Сантьяго вспомнил рассказы своих многоопытных товарищей по Навигацкому и сделал то, что показалось бы им правильным: левую руку просунул между стеной и шеей Росенды и обнял женщину за плечи, а правую положил на грудь. Ее глаза, смотревшие прямо в его, слегка расширились.

– Ты что это, гранд? – спросила она шепотом, точно не понимая происходящего. – Что ты такое придумал?

Он не знал, как вести себя дальше. Наверное, надо было поцеловать Росенду, но он не смел приблизить к ней свое лицо под взглядом чуть расширившихся от волнения глаз. И тут на помощь пришел инстинкт, правая ладонь, вместившая в себя выпуклую и твердеющую прямо под пальцами вершину груди, сама собой чуть сжалась, и от этого движения Росенда прогнула спину и будто кошка потерлась ухом об его щеку.

– Какой еще мальчик, – прошептала она, беря дело в свои руки. – Такой большой и такой мальчик!

Она прикоснулась своими губами к его губам и подарила ему то, на что он никогда бы не отважился самостоятельно. Через мгновение Сантьяго понял, что поцелуй Пепиты, казавшийся ему столько лет верхом раскованной близости, был целомудренным прикосновением невинной девочки. Несколькими движениями губ и языка Росенда по мановению ока превратила юношу в мужчину.

Все дальнейшее было не более чем приятным, нет, чертовски приятным, но всего лишь продолжением первого поцелуя. Черту, отделяющую юношу от мужчины, Сантьяго перешагнул именно тогда, за несколько первых мгновений, а не в жарком, длившемся до полудня, сражении на лежанке.

Он уснул и очнулся только в сумерках. Росенда возилась у печи и, увидев, что юноша открыл глаза, подошла к постели.

– Теперь я могу умереть, – неожиданно произнес Сантьяго.