Росенда что-то изменила в нем. Близость с ней оказалась больше радости физического узнавания. Чуть расплывчатые черты мира стали резче, в Сантьяго поселилась решительность, уверенность в собственной правоте. До сих пор каждый поступок он совершал с некоторой оглядкой на мнение отца и учителей, собственные мысли не всегда казались ему правильными. Он думал, говорил и действовал, всегда готовясь отступить, поступиться своим мнением. После встречи с Росендой он знал, нет, он ощущал кожей, что знает, как нужно себя вести, и это чувство наполнило его до горла, будто старое густое вино, наполняющее кувшин.

Тем же вечером, сопровождаемый благоухавшим духами Ленсио, Сантьяго оказался в гостиной дона Алэрико. Обширная комната была обита когда-то роскошной, но уже слегка выцветшей от времени тканью, впрочем, еще сохранившей первоначальный узор. В каждом уголке царили порядок и уют, чему немало способствовала массивная мебель темного дерева, напомнившая Сантьяго столовую в доме его отца. На стенах, вместо портретов предков, висели картины, воспроизводящие подвиги покорителей Кордовы и Севильи.

Сантьяго вдруг почувствовал, насколько он соскучился по людскому обществу за дни полного одиночества в море и относительного у Росенды. Не по общению с грубыми матросами и недалекими флотскими командирами, а по приятным разговорам с нормальными людьми, которых он привык видеть в доме родителей и у капитана Сидония. Когда Ленсио привел его в уютную гостиную дона Алэрико, Сантьяго с интересом и удвоенным вниманием принялся знакомиться с хозяевами и гостями, не подозревая, что его ожидает немалое разочарование.

Сам дон Алэрико был весьма любезным господином средних лет, высоким и худым, изможденным тяжкими трудами в купеческом деле. Говорил он правильным, немного манерным языком, любезно заглядывая в глаза собеседнику. Впрочем, стоило тому отвернуться, как любезность пропадала, сменяясь выражением холодной учтивости. Однако не успевал гость вновь поворотиться к дону Алэрико, как на его устах с быстротой молнии расцветала доброжелательнейшая улыбка.

Красивое лицо доньи Марии, почтеннейшей хозяйки дома, портила излишняя желтизна кожи, свидетельствующая о язвительности характера. С большими черными глазами, аккуратным носиком и изящным, открытым лбом, оно могло бы представлять собой образец женской красоты, если бы не явный отпечаток высокомерия, производивший отталкивающее впечатление. Впрочем, донье Марии было мало дела до мнения окружающих, она точно знала, что является самой богатой, а следовательно, первой дамой Санта де ла Пенья, и вела себя соответственно своему высокому положению и достоинству.