Их дочери, старшая, краснолицая, словно зрелая слива, Ольгонза и худосочная, статью походившая на отца Тониа, представляли собой законченный продукт воспитания католических школ. Глаза девушек были всегда скромно опущены, дабы не смотреть в лицо собеседнику из боязни показаться нескромными, говорили они тихо, что должно было свидетельствовать о богобоязненности, а одевались в платья серых и черных тонов, скрывающие фигуру.

Сантьяго не усмотрел в них ни малейших женских достоинств; если их мать была желчна, однако красива, девушек не красило даже очарование молодости. Их трудно было записать в дурнушки, но по сравнению с яркой женственностью Росенды они выглядели бесформенными деревяшками. Да, Сантьяго теперь знал, что могут скрывать покровы из ткани, и его глаз сам собой пытался определить линии тела под складками одежды.

Сантьяго представили почтенному дядюшке Кристобалю, отставному вояке, потерявшему три пальца левой руки в битвах с маврами. На его блестящем черепе осталось совсем немного жестких седых волос, зато над глазами нависали густые, в палец толщиной брови. Он прихрамывал на разрубленную ногу и часто вытирал платком лысину, сморщенную, точно осенний лист на дереве.

– Гранд де Мена, – повторил он после того, как Ленсио представил ему нового гостя. – Да, да, гранд де Мена… – дядюшка словно пытался что-то припомнить, но, потерпев неудачу, как видно, одну из многих, смиренно извлек из кармана большой платок и в очередной раз провел им по совершенно сухой лысине.

Помимо юношей, на ужин были приглашены уважаемые в городе персоны: алькальд, жена префекта, сам он не сумел почтить своим присутствием досточтимого дона Алэрико из-за бесчисленных служебных забот, и падре, настоятель главного собора Санта де ла Пенья. Почтенные особы здоровались с новым гостем весьма церемонно, но на их лицах читалось нетерпение поскорее перейти к более близкому знакомству. Еще бы, сонную тишину Санта де ла Пенья нечасто нарушали настоящие гранды, к тому же пережившие столь необычные приключения.

Алькальд, мужчина средних лет, однако сохранивший юношескую порывистость, принадлежал к числу людей, стремящихся во что бы то ни стало занять самую лучшую должность. Его самомнение не знало границ, и всякий раз, когда речь заходила о делах, связанных с капитанским мундиром, который он носил будто император корону, алькальд всем своим видом выражал недовольство тем, что до сих пор не назначен по меньшей мере командующим армией объединенных королевств Кастилии и Леона. Напустив на себя вид мудреца, он безапелляционно изрекал откровенные глупости, то и дело выражая желание быть переведенным в Вальядолид, где в ставке командующего мог бы оказать своими советами бесценные услуги армии.