– Уважаемый дон Кристобаль, – Сантьяго пытался говорить спокойно, но его голос все-таки немного дрожал от волнения. – Мой отец никогда, вы слышите, никогда не принимал участия в военных действиях, и на его теле нет ни одного шрама, тем более от столь серьезной раны, о которой вы изволили нам поведать. Я уверен, вы ошибаетесь!

– Ошибаюсь, перепутал… – обескураженно пробормотал дядюшка Кристобаль, извлекая только что упрятанный платок. – Ну, может, есть еще один гранд де Мена. Кто разберет эту знать, женятся на близких родственниках, чтоб земли не делить, носят одинаковые имена, – огорченно бормотал он, потирая платком лысину. Ему явно хотелось порассказать о былых днях, о боях и пожарищах, но резкая отповедь гранда изрядно его обескуражила.

– С тех пор как Иисус почтил меня должностью духовного наставника Санта де ла Пенья, – вступил в разговор падре, успевший расправиться с двумя кусками курицы и теперь жаждавший поспособствовать пищеварению с помощью разговора, – немало знатных особ посетило наш городок. К сожалению, должен отметить, что большинство заражены одной и той же болезнью нашего века – прискорбным вольнодумством. Где уважение к сединам, где почтение перед старшими?! Как может юноша ваших лет, тем более гранд, представитель благородной семьи, так разговаривать с пожилым человеком?!

Сантьяго хотел было ответить, но сидевший рядом Ленсио сжал его локоть и прошептал на ухо:

– Не обращай внимания! Падре оседлал любимого конька. Он кормит жвачкой своих нравоучений любого, кого сумеет зацепить.

Страсть к обличительным речам была одной из тех маленьких слабостей, которую представители высшего общества Санта де ла Пенья прощали своему падре. За воскресную проповедь он не выговаривался, увы, прихожане не могли столь долго сидеть в храме, сколько ему бы хотелось, поэтому жар обличения клокотал в нем, точно магма в огнедышащем вулкане. Горячая кровь ударяла в голову склонного к апоплексии священнослужителя, и он искал способ избавиться от снедающего его разум жара.

Дон Алэрико снова попросил наполнить бокалы и провозгласил тост за здоровье августейших особ, короля Фердинанда и королевы Изабеллы. Все выпили, и в образовавшуюся паузу немедленно вклинилась жена префекта.

К концу ужина Сантьяго с огорчением понял, что вряд ли сможет приспособиться к этому обществу. Он не умел подлаживаться, произнося любезные фразы, когда не был согласен с собеседником, не мог лукавить, не хотел и не любил притворяться. За столом он терпеливо сносил потоки красноречия жены префекта, а после ужина, когда гости переместились в гостиную и Ленсио хотел было поближе познакомить Сантьяго с сестрами, к нему словно пиявка присосался сеньор исповедник и завел разговор о необходимости более серьезного отношения к религиозным обязанностям католика. Ему понравилось, что во время ужина Сантьяго молча снес поучающую филиппику, и падре возомнил, будто отыскал новые уши, куда сможет влить немалую долю переполнявших его обличительных речений.