– Только вера, – настаивал падре, багровея лицом, – только чистая и беспримесная католическая вера способна спасти подрастающее поколение от вольнодумства и греховной распущенности!

Он явно хотел посудачить с грандом о нравах современной молодежи и намекнул, что в качестве исповедника мог бы помочь ему облегчить душу и совесть. Увлекая Сантьяго подальше от столика, уставленного бутылками вина, он с таинственным видом предлагал явиться завтра же к нему в храм и поведать о грехах юности.

– Повинись, шалунишка, – призывал он, крепко дергая Сантьяго за рукав, – и с моей помощью Иисус простит тебя…

Когда Сантьяго удалось вырваться из объятий любопытного падре, гости уже стали собираться по домам. Вечер кончился. Вспоминая на следующий день это бесконечное занудство, Сантьяго отметил про себя, что единственным светлым пятном на фоне мрачного действа была смущенная улыбка Тониа. Прощаясь, она тихонько сказала, приседая перед Сантьяго, словно перед важной особой:

– Пожалуйста, не сердитесь на моего дядюшку. Он вечно все путает! Я прошу у вас за него прощения.

– Ну что вы, – отозвался Сантьяго. – Я вовсе не рассердился. Как можно!

Она подняла на него глаза, робко улыбнулась, и в этот момент Сантьяго увидел, что улыбка необыкновенно ее красит и, улыбаясь, Тониа становится даже не миловидной, а хорошенькой.

Ночь выдалась теплая, лунная. Высокие спокойные горы, с трех сторон окружавшие Санта де ла Пенья, дремали, залитые серебряным светом. Дома, застывшие на границе между черной пучиной неба и бездонной пропастью моря, казались единственной реальностью в призрачном мире иллюзии. На улицах царила тишина, из-за отсутствия вечерних развлечений в городке ложились спать рано.

Юноши медленно шли по булыжной мостовой, вдыхая свежий воздух, принесенный ночным ветерком. Изредка невнятные выкрики пьяницы или неумелая серенада влюбленного нарушали покой городка. Моросил дождь, тихий, насыщенный грустью дождь, какие бывают в середине лета, но Сантьяго не спешил добраться до укрытия, наслаждаясь тишиной и покоем. Он шел, блаженно улыбаясь миру и себе в этом мире, еще не осознавая, что подлинной причиной удовольствия был не свежий запах моря, и не лунный свет, и не дождь, не тишина и не покой, а молодость.

– Ну, как тебе сестры? – негромко спросил Ленсио, словно боясь потревожить сонный покой городка.

– Не очень, – честно признался Сантьяго. – Старшая со своей пунцовой физиономией пробуждает воспоминания о пожаре, а костлявость младшей вызывает жалость.

– Неужели портовые шлюхи Кадиса тебе нравились больше?! – неожиданно вскипел Ленсио.