«За обедом расспрошу отца», – решил Сантьяго, но почти сразу позабыл о своем решении.

В своей комнате он принялся рассматривать события последнего времени с точки зрения двух правил. Да, многое сходилось, некоторые из мучивших его вопросов действительно отпали сами собой, но жить в таком мире Сантьяго совершенно не хотелось. Он был жесток, холоден и зол, этот мир, его населяли беспощадные, подлые особи. Однако сбегать было некуда, Росенда заперла дверь в добрую сказку детства, а ключик утопила в колодце.

Внезапно ему пришла в голову интересная мысль: «А вдруг обе линии совпадают? Прав и Гонсалес, и падре Бартоломео. Евреи крадут детей для содомитских забав, а потом, натешившись, пускают на сухари. Хоть это и кажется диким, но нельзя сбрасывать со счетов такую возможность. После обеда надо отправиться к альгвазилам и расспросить оставленного у них слугу-содомита».

Он побежал бы прямо сейчас, однако, зная, какое значение придают родители совместной трапезе, начал переодеваться к обеду.

«Ох уж эти традиции старых дворянских родов, – не без малой доли раздражения думал Сантьяго. – Небо упадет на землю, но церемониал не должен быть нарушен. Хотя, с другой стороны, у столь цепкой ортодоксальности есть и положительные стороны – она делает мир устойчивым, а значит – надежным и предсказуемым. Из него уходит та самая неизвестность, которая по второму правилу отца вызывает страх и ненависть».

Теперь ему стало понятно, почему в Навигацком столь неколебимо держались раз и навсегда установленных распорядков. Знали они это правило или так поступали интуитивно, понимая устройство мира, – какая разница. Сантьяго постарался оттолкнуть раздражение, провел ладонями по лбу, словно пытаясь стереть гримасу гнева, и направился в столовую.

Обед прошел в строгом соответствии с распорядком. Те же фразы приветствия, тот же набор блюд, по-прежнему кислое винцо. Только сейчас Сантьяго обратил внимание, что в меню никогда не присутствует ни мясо, ни птица. Сколько он себя помнил, у них всегда подавали рыбу. Самую дорогую, роскошно приготовленную, но рыбу.

– Отец, – нарушил он торжественное молчание. Гранд де Мена удивленно поднял брови. Он не привык разговаривать во время обеда.

В детстве Сантьяго подозревал, что тишину в столовой хранили для того, чтобы лучше слышать, как он и Ферди чавкают, и делать замечания. Но хоть они уже давно научились совершенно бесшумно жевать, молчание не отступило. По сравнению с весельем, царящим за столом в семействе Сидония, атмосфера в их столовой казалась похоронной. Хватит, он уже взрослый и может немного изменить правила.