– Ладно, послушай, что со мной произошло, – остановил его Сантьяго.

– Жулики! – вскричал Педро, едва дождавшись завершения рассказа. – Грязные, подлые жулики. И чем они разжились, старой одеждой?

– Если бы только одеждой, Педро! А новая кираса, меч в шитых серебром ножнах, полный кошелек, перстень с алмазом, золотой нательный крест. Пока я отмокал в кадке с горячей водой, Хуан-Антонио прожужжал мне все уши о том, сколько стоит пропавшая кираса и сколько раз он ходил к оружейнику, пока тот не высек на ней герб грандов де Мена, покрыл золотыми украшениями, пришил серебряные пряжки на ремешки, как он ежедневно полировал ее, чтобы она сияла, ну и сам понимаешь…

– Все прекрасно понимаю, мы отыщем этих жуликов и вырвем у них из пасти твою кирасу вместе с зубами. И разрази меня гром на этом самом месте, если я еще раз отпущу тебя одного!

– Да ну ее к черту, эту кирасу, не уподобляйся Хуану-Антонио! Наша цель Ферди!

– Мне почему-то кажется, – задумчиво произнес Педро, – что эти линии пересекаются. Больше того, я начинаю подозревать, будто несостоявшийся визит губернатора, о котором сам губернатор, вполне вероятно, даже не подозревал, был затеян с одной-единственной целью – оставить тебя одного.

– Педро, у тебя помутнение рассудка! – вскричал Сантьяго.

– Не уверен, не уверен, дорогой гранд. В любом случае одевайся, пошли в «Белый лев», расспросим хозяина про мальчишку, а через него выйдем на красотку и старика-андалузца, черт его подери.

Полуденное солнце стояло прямо над головой, и на улицах не было тени, люди жались к еще прохладным после ночи стенам домов, ища спасения от жары. Сантьяго и Педро шли через Кадис, низко надвинув шляпы и рассекая толпу, словно окованный медью нос корабля рассекает волны. Решимость, написанная на лицах молодых людей, прогоняла с дороги прохожих.

Хозяин «Белого льва» запустил пятерню в проем рубахи и с остервенением почесал волосатую грудь.

– Простите, жара! Не припомню я такого мальчишки. Рад бы вам помочь, но… – Он широко развел толстенные ручищи, точно желая показать величину своего огорчения. – У нас тут проходной двор. Бойкое место, – в его голосе зазвучали плохо скрываемые нотки гордости, – десятки людей каждый день. Как я могу упомнить мальчишку? Если бы он купил что-нибудь и я бы с ним разговаривал, мог бы и обратить внимание. Но он мелькнул как тень, наверное, вошел с улицы, бросил вам на стол записку и снова пропал. Нет, дорогие сеньоры, не помню.

Друзья сели за стол, Фелипе живо поставил перед ними две кружки и кувшин с вином, но Сантьяго отрицательно взмахнул рукой.