– А мне кажется, что это было бы не совсем… мм… подходяще. Сам знаешь почему. Вспомни «Бостонское чаепитие»[19].

Спор разгорелся еще более яростно, в результате чего уровень джина в бутылке, которую держал Флинн, серьезно понизился, и Себастьян наконец не выдержал и встал с ковра на полу каюты корабля, глаза его пылали яростью, исполненной истинного патриотизма.

– Не соблаговолите ли выйти на воздух, сэр, – отчетливо проговорил он, стоя над своим старшим товарищем, – мы можем там решить этот вопрос.

Вызов был сделан с должным благородством, правда слегка подпорченным низковатым потолком каюты, из-за чего Себастьян был вынужден стоять слегка пригнувшись.

– Черт возьми, да я тебя проглочу одним махом и косточек не выплюну.

– Это вы так считаете, сэр. Но должен предупредить сразу, что я всегда с успехом выступал в полутяжелом весе.

– Да черт его побери совсем, – капитулировал Флинн, устало покачав головой. – Какая к дьяволу разница, как мы назовем это Богом забытое место. Садись… ради всего святого, сядь. На, держи! Как хочешь, так и назови, и давай за это выпьем!

Себастьян снова сел на ковер и взял кружку, которую ему протягивал Флинн.

– Мы назовем его… – Он драматически помолчал. – Мы назовем его Нью-Ливерпуль!

И Себастьян поднял свою кружку.

– А ты знаешь, – сказал Флинн, – для англичанина ты не такой уж плохой парень.

Остаток ночи они полностью посвятили празднованию дня рождения новой колонии.

На рассвете двое стрелков Флинна погрузили обоих строителей империи в лодчонку и высадили на берег. Долбленка уткнулась носом в узкую илистую полоску берега Нью-Ливерпуля. В результате резкой остановки они потеряли равновесие и аккуратно упали на дно лодочки. Гребцы осторожно помогли им подняться и сойти на берег. Ради такого случая Себастьян надел свой костюм, – правда, жилетка его была застегнута не на ту пуговицу, и, озирая окрестности, он постоянно ее одергивал.

Было время прилива, и Нью-Ливерпуль оказался около тысячи ярдов в длину и вполовину того в ширину. В самой высокой своей точке он достигал не более десяти футов над уровнем реки Руфиджи. В пятнадцати милях от устья вода здесь была лишь слегка солоноватой, и мангровых деревьев росло гораздо меньше, они уступили место густым и высоким зарослям слоновьей травы и изящным бутылочным пальмам.

Стрелки и носильщики Флинна расчистили на берегу вокруг одной из пальм небольшую поляну, а из срезанной травы возвели на ней десяток с лишним хижин. Пальма эта уже засохла, листья на вершине ее давно опали, и Флинн ткнул в ее сторону свой дрожащий палец.