– Мы с Тенчинскими, – вставил Смолик, – издавно в несогласии. Дали они нам признаки, но Ян неповинен.
– Всё Зборовские нарушители и убийцы! Это известно, – отозвался член суда, – если бы одного обезглавили…
– Ха! Другие за него отомстили бы, – вставил Смолик.
– Нет, – докончил член суда, – должны были бы сидеть тихо. Самуэль, если останется в живых, будет ждать спокойной минуты и снова станет нам надоедать.
Ещё какое-то время продолжался этот разговор у Гроцика, и собравшиеся начали расходиться, когда, несмотря на позднюю пору, задыхающийся, вошёл, как бы спеша, испуганный юноша, длинный и худой, как жердь, одетый в чёрное, не помощник священника, не слуга, жалкий и худой. Посмотрел на собравшихся, ища кого-то глазами, заметил Качера, приблизился и что-то ему, комкая в руке бумагу, доверчиво начал рассказывать.
На лице мещанина было видно смешение, он боязливо огляделся. Прибывший, какой-то судебный писарь, отошёл сразу в сторону. Качер подошёл к лампочке и, склонившись над ней, с трудом по бумаге что-то начал читать. На его лице видны были удивление и страх. Все с любопытством ожидали, что ему писарь мог принести, когда Качер, ещё раз оглядев собравшихся, сказал сдавленным голосом:
– Вот как в городе про короля и французов поют! А это только начало. Когда один такой голос отзываётся, то как в болоте лягушка, сразу за ним тысячи квакать начнут.
Собрались все вокруг держащего в руке бумагу мещанина.
– Пусть Франек прочитает, – отозвался член суда, – он принёс, значит её также хорошо должен был вызубрить. Тут все свои, читайте.
Талвощ встал и, приблизившись, добавил:
– Читайте, что это?
– Страшный пасквиль! – отпарировал Качер.
Франек, этот худой пьяница, которому ткнули в руки письмо, подошёл к лампе и, не слишком повышая голос, начал: