Вирш, хотя Франек его проговорил неловко, произвёл на всех большое впечатление. Стояли молчащие, только движениями показывая, что вещь была грустная и значительная.

Уничтожить бы это, – сказал член суда.

– Дайте мне, – сказал, протягивая руку, Талвощ, – а завтра, наверное, по городу этого будет достаточно.

Обернулись к Франку, спрашивая, откуда достал. Писарь ручался, что он читал наклеенные на многих каменицах, на воротах, и сам на улице св. Анны списал это около костёла.

– А ну, – добавил он, – есть и другие.

Покивали головами, мещане стали браться за шапки, Талвощ также, допив пива и воткнув под одежду бумагу, готовился возвратиться в замок. Лица всех помрачнели.

– Плохо дело, – заключил Качер, – когда в городе стреляют, то вскоре кончится, но как бумаги пойдут среди людей, соберётся буря надолго.

* * *

На следующий день, действительно, после долгого колебания должен был быть оглашён приговор. Объявили о том заранее; многочисленные сенаторы и послы почти с утра начали стягиваться.

Вдова Ваповская имела достаточно приятелей и ей также дали знать об этом. Она решила сразу же на следующий день появиться сама с сыночком при оглашении декрета. Поэтому раньше наступления дня, чтобы её это не миновало, была уже в костёле Св. Станислава, где, выслушав святую мессу, оттого, что зала была ещё пуста, пошла к принцессе, чтобы у неё подождать, пока ей не дадут знать, что все собрались.