Вдруг, словно ему пришла счастливая мысль, встал и крикнул:

– В Низ! В Низ! К казакам! Буду у них гетманом!

И оставшись при этой своей мысли, тут же начал созывать своих, кто его хотел сопровождать.

По городу повеяло тем духом, каким пахнуло из сенаторской комнаты. Был один голос, что король ублажил убийц у.

Приятели Зборовских кричали против Генриха, потому что хотели, чтобы он остался безнаказанным, и всю вину хотели видеть сложенной на Хорвата и Тенчинского; ещё больше его упрекали сторонники Ваповского и Тенчинского, доказывая, что Зборовский первый достал меч и пролил кровь.

Французы быстро заметили, когда Пибрак вскоре потом вышел за информацией, что приговор никого не удовлетворил. Ему чинили резкие упрёки, предсказывая, что отголосок пойдёт по всей Польше, который у короля отнимет храбрость.

Генриху, как кажется, не много уже шла речь, будут ли его тут любить или нет, духом и мыслью был где-то в другом месте.

Почти ежедневно прибегали гонцы от королевы-матери, а когда из Франции приносили письма, никакая сила удержать Генриха не могла, хотя бы был окружён сенаторами, хотя бы решались очень важные дела, бросал всё, закрывался, читал и отписывал.

Франция его интересовала в сто раз больше, чем Польша, равнодушие и антипатию к которой не скрывал.

С принцессой, к которой всегда ещё показывал некоторое уважение, обхождение было странное и неравное. Иногда сам о ней припоминал и, словно хотел успокоить, шёл к ней. Не пребывал там никогда долго, редко сидел, но улыбался, благодарил, обещал без меры, чего только желала – и на несколько дней кормил её надеждой.

Когда потом Анна высылала Соликовского или упрошенного Чарнковского, чтобы упомянул о том, что было обещано, ничего не могли выпросить, отправляли их ни с чем, откладывали.

Анна, попеременно вводимая в иллюзии и разочаровывающаяся, в итоге хотела уже отказаться от всяких надежд.

Но женщины, её окружающие, не допускали. Пани Ласка и все, сколько их было, настаивали на том, что Генрих был обязан и должен был жениться.

А оттого, что легко поверить тому, что желает сердце, бедная принцесса, когда уже, разочарованная, приготовилась к отступлению, снова возвращалась к напрасным и неопределённым надеждам.

Так один день тут не был похож на другой. Приходили одни с преувеличенными видами счастливого будущего, а сразу после них другие, чёрные, грустные и облитые слезами.

Ласка, пани и панны упорно шили французские лилии на платьях, которые делала принцесса, крайчина постоянно говорила о свадьбе.

Чарнковский торжествовал, хоть был осторожным, потому что ещё не видел достаточно ясно будущее.