Крайчина должна была для неё сама обдумать наряд и напрасно спрашивала мнение, принцесса равнодушно улыбалась.

– Это всё одно, – отвечала она подруге, – как бы не оделась, не буду ни моложе, ни красивее. Не беспокойся так обо мне, а помоги лучше, чтобы мы не сделали стыда моим родителям, королевскому имени. Французы привыкли к великолепию и расточительности, наш обычай всегда был более простой, боюсь, как бы нас не высмеяли.

Обижалась Ласка на одно это допущение – ей казалось всё очень красивым и со вкусом.

Анна настаивала, чтобы ничего не жалели, и готова была, несмотря на большие расходы, выложить последний грош ради чести своего дома.

Также покои принцессы, которая позвала и друзей, и тех, что были ей явно враждебны, сверкали под вечер всей роскошью остатков после Боны и Сигизмунда Августа.

Королева-мать, хотя очень много вывезла с собой, уходя из Польши, оставила, однако, много предметов, которые забрать было невозможно. Сигизмунд Август любил красивые вещи, таким образом, ткани, ковров, серебра хватало, а великолепные комнаты предоставлялись для украшения ими.

Было достаточно также и красивых лиц у девушек-фрауциммер принцессы, и когда вечером собралась вся группа гостей, было ничего стыдиться. Анна могла с гордостью смотреть на свой двор и группу самых наидостойнейших людей, которая её окружала.

Король подошёл довольно поздно, с тем же очаровательным и весёлым личиком, которое всегда сюда приносил, стараясь понравиться принцессе.

Почему именно этого дня лживая улыбка и любезность не произвели на неё приятного впечатления и ни на минуту не ввели в заблуждение? Анна не знала сама. С того вечера, как видела Генриха безумствующем в танце, какое-то отвращение чувствовала к нему и опаску.

Казался ей таким фальшивым и порочным, как был в действительности. Упрекала в этом себя, а сдержаться не могла.

Танцы, от которых Анна хотела совсем отказаться, такие неприятные они пробуждали в ней воспоминания, должна была начать Паваном с Генрихом, который, кажется, специально старался держаться очень серьёзным. Только в его глазах порой какие-то блёстки иронии пролетали, как бледные огоньки.

От дальнейших танцев решительно отказавшись, принцесса занялась своими хозяйскими обязанностями, сев среди старших дам.

Король, очень оживлённый, не переставал скакать, взял Зосю Ласку, пригласил других девушек на известные им Куранту и Гавот, но до сих пор был сдержан и слишком приличен.

В этот день ни в чём его упрекнуть было невозможно, а грация, с какой выступал в танце, обращала головы, потому что нельзя было отказать ему в учтивости, ловкости движений и искусстве понравиться.