До поздней ночи, при отголосках музыки, танцевали в одних залах, пировали и забавлялись беседой в других.

Только утром король удалился, уводя с собой французов, и все гости начали разъезжаться.

Инфантка благодарила Господа Бога, уходя последней в спальную комнату.

– Моя Ласи, – говорила она подруге, – скажи мне, правда?… Всё нам удалось? Всего хватало? Не постыдились? Не правда ли?

– А! Принцесса моя, – отпарировала крайчина, – ни один праздник так, как этот, не удавался. Люди подобного не помнят.

– Король завтра во дворе под нашими окнами, – добавила она, усмехаясь, – за кольцом будет бегать. Не забудьте же, моя принцесса, выйти на галерею в ложе, чтобы поглядеть на его ловкость и похлопать, потому что это он для вас делает.

Анна пожала плечами и ответила:

– Начнём вечерние молитвы.

* * *

Пятнадцатого, действительно, Генрих и другие французы запланировали бегание за кольцом, упражнение, в котором преуспели.

Оно учило меткому владению копьём, но в Польше эту забаву менее ценили и, как говорил старый Белинский, предпочитали сильную, чем изнеженную и ловкую руку у рыцаря.

Король, как правило, надолго проспал, и не вышел в покои аж до десяти.

Тенчинский, который едва вздремнул, был уже давно готов к приказу.

Из всех поляков пан подкоморий был наиболее приятен королю, и он также любил короля; а привязался к нему с таким ослеплением, что в нём одно хорошее видел.

При графе Яне короля ни в чём упрекнуть было нельзя, так горячо вставал в его защиту, и готов был в малейшем оскорблении чести Генриха проливать кровь. На протяжении всех дней Тенчинский от него не отступал, стараясь предвидеть и предупредить великие желания короля.

Несколькими днями раньше подкоморий имел удовольствие одарить его очень красивым конём восточной крови, который понравился Генриху. Как с тем конём, так поступал он с каждой иной королевской прихотью, стараясь её удовлетворить, хотя бы наибольшей ценой.

За эту милость король, правда, платил ему великой любезностью, привязал его к своей особе, давал явное первенство, но вовсе в свои тайны, в то, что делалось в глубине сердца, не допускал. Лгал подкоморию также как иным полякам, а на свои забавы с французами не приглашал его, скрывался с ними. Бледный и измученный король, выйдя из своей спальни, приветствовал Тенчинского вопросом, не прибыл ли кто из Франции.

Последние, полученные двумя днями ранее, новости из Парижа, велели каждую минуты ожидать катастрофы.

Генрих знал, что Карл лежал в кровавом поту, догорая, мучимый видениями убийств и резни, и что мать не спускала глаз с герцога Алансонского и Генриха, короля Наварры, а Монморанси и Коссе уже были отправлены в Бастилию, Турень и Тор сбежали, Моле и Коконнас под судом.