— Какая гнусность…

Оуэн подскочил и взглянул на доктора. Он почувствовал, что тот думает примерно то же самое. Но доктор не боролся. Напротив. Он легко скатывался вниз. Чем быстрее, тем лучше.

Оставаясь при этом с ясной головой, яростно глядя на окружающих и не переставая повторять с горькой иронией:

— Какая гнусность…

Лотта, по совету спутника, старалась не смотреть на радиста. Тот по-прежнему сидел в своем углу напряженный, как струна. Он пил, машинально зажег сигарету, дрожавшую у него в руке.

Какой тайной была она окутана в его глазах? Он встал. Сильные пальцы Мужена по-прежнему удерживали женщину на месте.

Он не пошел к ней, а стал пробираться к выходу, забыв заплатить по счету, а хозяин издали подал знак официанту не трогать его.

То, что он уходил, было облегчением. Лотта тоже закурила, выпуская дым прямо перед собой.

— Ничего не произошло… — сказал Оуэн.

— Подождите… Еще не все…

Доктор оказался прав. Парочки, как и в предыдущую ночь, выходили из зала, чтобы уединиться на пляже. Сам инспектор колоний, пошатываясь, отправился туда. Силуэты удалялись. Никто больше не улыбался через силу. Такси отъезжали. Другие подкатывали к «Моане». Шофер в белой фуражке вошел, озираясь. Оскар заметил его, и оба о чем-то тихо заговорили.

Потом Оскар подошел к своему другу Альфреду и что-то шепнул ему на ухо, а Лотта, услышав, заволновалась.

Радист не сел в ждавшее его такси, и шофер беспокоился.

Стали искать вокруг здания, стоявшего на сваях. Тревожили парочки.

— Вы не видели радиста?

— Он недавно проходил здесь…

Его нашли на пляже. Он двигался в сторону небольшого мыса, видневшегося на горизонте.

Танцы продолжались. Гавайские гитары по-прежнему пели под луной.

— Это будет третий, — вздохнул доктор, откусывая кончик сигары.

— Что третий?