– Разве я не обещал, что позабочусь о тебе? Я пробуду здесь столько, сколько захочешь, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно.

Аврелия широко открыла глаза и повернула к нему голову:

– Юлий обещал, что будет со мною, но ушел. Теперь ушел и мой сын.

– Иногда по прихоти богов наши обещания становятся ложными, милая, но твой муж был честным человеком, а сын вернется к тебе невредимым, если я хоть немного знаю его.

Женщина снова закрыла глаза. Тубрук сидел подле нее, пока Аврелия не заснула крепким сном. Затем поднялся и неслышно покинул комнату.

Штормовые волны бились о берег, и трирема, ставшая на якорь в крошечной бухте, тяжело раскачивалась, поднималась и падала, треща и постанывая под напором яростной стихии.

Они находились у побережья Африки, далеко от Рима. Некоторых пленников выворачивало наизнанку, хотя желудки их были пусты. Те же, у кого в животе оставалось хоть немного жидкости, старались не потерять ни капли и изо всех сил зажимали рты руками. Воды им никогда не давали вдосталь, и в невыносимый зной люди готовы были пить все что угодно. Почти все мочились только в ладони, сложив их лодочкой, и немедленно выпивали теплую жидкость.

На Юлия качка не действовала, и он с удовольствием наблюдал за страданиями Светония – тот лежал с закрытыми глазами, обхватив руками живот, и слабо стонал.

Несмотря на морскую болезнь, спертый воздух корабельной тюрьмы освежал ветерок надежды. Капитан прислал одного из пиратов сообщить, что все выкупы выплачены и сейчас по суше и по морю деньги везут в секретное место, где их получит агент морских разбойников, чтобы затем доставить в отдаленную гавань. Юлий считал своей маленькой победой тот факт, что капитан не захотел спуститься к ним лично. С того дня, когда он вознамерился поиздеваться над пленниками, его не видели, хотя прошло несколько месяцев. Римляне миновали низшую точку морального и телесного истощения и сейчас переживали прилив оптимизма и физических сил.

Лихорадка унесла еще двоих, и в тесной камере стало свободнее. Воли к жизни и к борьбе им добавил Кабера, который сумел-таки выторговать у пиратов улучшение питания для пленных. Это был опасный шантаж, но старик сказал, что при такой кормежке и нечеловеческих условиях содержания до освобождения не доживет и половина римлян, после чего уселся на палубу и заявил, что никого не станет лечить, пока не получит что-нибудь в качестве платы за работу. Капитан в это время страдал от дурной болезни, которую подцепил в каком-то порту, и пошел на уступки почти без возражений.