– Я… подумаю, – сказал он, закрывая глаза.

Сервилия видела, что Красс задремал. Он сделает так, как она захочет.

Мысли женщины вернулись к Юлию. Какой энергичный юноша. Когда ее сын передал ему Перворожденный легион, она подумала: а обсуждали ли они долг Крассу? По крайней мере, теперь это не будет тяжким грузом. Странно, что мысль о признательности сына доставляла гораздо меньшее удовольствие по сравнению с тем, что Юлий узнает о ее участии в подарке.

Она позволила рукам скользнуть по животу при мысли о молодом римлянине со странными глазами. В нем была сила, которая теперь уже отсутствовала в спящем Крассе, хотя этому пожилому человеку предстоит вести легионы на север.

В комнату вошла одна из рабынь, очень красивая девушка.

– Пришел твой сын, госпожа, вместе с трибуном, – прошептала девушка.

Сервилия посмотрела на Красса, потом подала знак девушке, чтобы та заняла ее место в теплой ванне. Если сенатор проснется, ему не понравится оказаться в одиночестве, а эта рабыня достаточно привлекательна, чтобы возбудить даже его интерес.

Сервилия накинула одежду на все еще влажное тело, слегка дрожа от нетерпения.

Немного постояв около огромного зеркала, она пригладила волосы, убрав их со лба. У женщины замирало сердце при мысли, что она наконец познакомится с Юлием. С веселым удивлением Сервилия улыбнулась своему отражению.

Брут и Юлий ожидали в комнате, где не было и намека на фантазию, с которой хозяйка дома украшала свои кабинеты. Это была просто обставленная гостиная со стенами, обтянутыми изысканно расписанной тканью, что создавало ощущение тепла. В камине мерцал огонь, отражаясь на лицах молодых людей золотым светом.

– Очень приятно с тобой встретиться, Цезарь, – сказала Сервилия, протягивая руку.

Ее одежда прилипла к влажной коже, на что она, собственно, и надеялась, и то, что молодой человек старательно отводил взгляд, чтобы не смотреть на нее, доставило Сервилии удовольствие.

Юлий был поражен. Он думал, не смущает ли Брута тот факт, что его мать кажется почти обнаженной под тонкой тканью, облегающей ее тело. Сервилия наверняка принимала ванну. У Цезаря заколотилось сердце при мысли о том, что могло там происходить до их прихода. Женщину нельзя было назвать красавицей, но, когда она улыбалась, в ней просыпалась необыкновенная чувственность.

Юлий сознавал, что слишком давно не спал с женщиной, но даже при всем том не мог вспомнить, чтобы Корнелия или Александрия возбуждали его до такой степени, не прилагая к этому никаких усилий.

Он слегка покраснел и пожал протянутую руку: