– Панове! – воскликнул он, вскинувшись на спине лошади, и с выражением радости и облегчения повернулся влево. Но прежде, чем панове, повернувшись, как один, туда же и ничего не увидев кроме стены кустарника, успели развернуться обратно, Иван повалился с лошади и покатился под крутой откос с правой стороны от тропки. Отчаянно перебирая ногами и пытаясь сорвать мешки с зернами, он слышал за собой крики, затем выстрелы. Его нещадно било о сучки, деревья и кочки, но Пуховецкий не придавал этому никакого значения. В конце концов, сейчас он падал при свете дня, что, по сравнению с ночным бегством от московских послов, давало явные преимущества, позволяя избегать наиболее острых пней и коряг. После очередного кульбита, Иван, сперва краем глаза, увидел недалеко серую массу, необычных для столь дикого места прямоугольных очертаний: это был мавзолей.

– Панове! Да не стреляйте вы, братчики! Тут он, тут, окаянный. Спускайтесь скорее ко мне! – завопил во все горло Пуховецкий срывающимся от радости голосом.

Всадники не могли спускаться ни с той же скоростью, что летевший с обрыва Иван, ни тем же прямым путем, поэтому прежде, чем первый таращивший удивленные глаза казачина появился на поляне, Пуховецкий имел достаточно времени, чтобы рассмотреть мавзолей как следует. Под лучами солнца он был куда менее внушителен, чем при свете луны. Прежде всего, казался он теперь намного меньше, стены здания были неровными, во многих местах потрескавшимися и поросшими ползучими дикими травами. Та ясная, холодная красота, что когда-то так поразила Ивана, исчезла без следа. Пуховецкий подумал было, что перед ним какой-то другой мавзолей, но особенности строения, открывавшийся от него вид, а, главное, сиротливо болтавшаяся на одной петле красивая резная деревянная дверь не оставляли сомнений – Иван нашел именно то, что искал.

Вскоре весь отряд окружил Пуховецкого и мавзолей, и некоторые лыцари уже спешились и нетерпеливо толпились у дверей древней усыпальницы. Но всех их решительно разогнал в стороны подъехавший атаман, который ловко соскочил со своего высокого скакуна и, загородив спиной дверь, развел руки в стороны успокаивающим жестом, и обратился к товариществу:

– Постойте, сынки! Не торопитесь вперед батьки в пекло лезть. Как знать, что нечистый и его слуга удумали тут за хитрость? Я первым пойду – вы знаете, я и против пули заговорен, и от нечисти. Если уж я из этого логова не выйду, то вам, панове, и носа туда казать не стоит.

Пуховецкий подумал, что если дело только в нечистом, то атаман может идти в мавзолей безо всякой опаски, как на встречу со старым товарищем. Чорный исчез внутри, а через мгновение оттуда раздался крик ужаса и отборная брань атамана, а еще через мгновение из-за резной створки выскочило чудовищной уродливости создание: тощее настолько, насколько не может быть тощим живое существо, со вздыбленной щетиной и с мордой, покрытой редкой длинной шерстью, и налитыми кровью свирепыми глазами где-то в глубине, с огромными и кривыми, покрытыми слюной желтыми клыками. Одним словом, место такой твари было только на фреске Страшного Суда. Но не свершился ли уже этот суд над атаманом, посмевшим нарушить покой обитателей такого зловещего места? Большинство казаков, сняв шапки, начало истово креститься и читать молитвы. Неизвестно, что было бы дальше, но раздался выстрел, и исчадие ада, забившись в судорогах, упало наземь. Пистолет дымился в руках Черепахи, хотя никто не заметил его движения, которым он выхватил оружие из-за пояса. Тут же показался из мавзолея и атаман. Он пошатывался, был сильно всклокочен, его роскошный чуб упал в сторону и болтался наподобие жеребячьего хвоста. Чорный словно не мог остановиться, и то бормотал под нос самые страшные ругательства, то призывал угодников. Убитый же Черепахой зверь оказался самой обычной свиньей, только непомерно отощавшей и одичавшей – старой знакомой Ивана Пуховецкого. По всей вероятности, бедная Хавронья привыкла в своей прошлой жизни обитать под крышей, и теперь, бродя голодной по лесу, приходила в мавзолей, чтобы вспомнить о лучших временах.