– Твое царское величество! Уходить надо.

– Твое добродие! Да как же это…

– Как-как. Ты когда-нибудь слыхал, чтобы москали ляхов побили? И я такого не слыхал. Вот и сейчас этого не будет. Если бы еще не татары…

– Так ведь если мы сейчас ударим с ними вместе – возьмем ведь крепость, еле-еле ведь ляхи держатся.

Атаман скривил губы и грустно покачал головой.

– Нет, Ваня. Мало чего на свете товарищество славное низовое не умеет, но вот крепости брать – не наше дело. Там особенно умение нужно, а не число. От того, что вместе с москаликами и мы под той стеной поляжем – никому никакой корысти. А тут еще у поганых Бог знает, что на уме… Глядишь, москалей им мало покажется, они и нами решат поживиться. Так что, Ваня, я сейчас сотникам велю собирать рыцарство к отходу, а ты бы, твое царское величество, над холопом твоим Ванькой смилостивился, и мне не мешал, а то я твой горячий нрав знаю.

– Нет, атаман, твоя воля, а так нельзя. Если бы еще не пришли мы сюда, можно было бы и не вмешиваться, а так – все равно, что с поля боя бежать. Не по-казацки это.

– Ну, что по-казацки, а что – нет, это ты, Ваня, меня не учи. Я потому и пробыл кошевым атаманом бессменно больше дюжины лет, что всегда чувствую, когда по-казацки будет в драку лезть, а когда по-казацки будет уйти потихоньку. Поэтому и битвы ни одной не проиграл за эти годы – про что ты, царское величество, не хуже других знаешь. Так что, ты, Ваня, не дури, а иди-ка лучше пожитки собирай.

Пуховецкий метнул на атамана очень не понравившийся тому взгляд, и молча отошел, однако не стал собирать пожитки, а направился к курившим неподалеку Неровному, Черепахе и Ильяшу.

– Паны-браты! Не пора ли и нам трубки в сторону отложить, и в бой идти? Не засиделись ли?

Все трое, одновременно поворачивая головы, бросили недоуменные взгляды сначала на Ивана, затем на Чорного, и снова на Ивана. Неровный, как обычно, первым стал соображать, в чем дело.

– Иван, а что же атаман? Не ты ведь в бой нас поведешь?

– Атаман? А к чему нам атаман, если он сбежать решил? Скажите лучше – вы со мной?

Все трое, каждый по своему, уклонились от прямого ответа. Черепаха уставился в землю и густо покраснел, Неровный улыбался и качал головой, выигрывая время, чтобы подобрать слова, которые убедили бы Ивана, а карагот схватил Пуховецкого за рукав и быстро что-то затараторил.

– Ну, хорошо же! – бросил Иван, и устремился на небольшую площадь в середине лагеря на которой, по образцу Сечи, собирались обычно казаки.

***

Положение московского войска становилось все сложнее. Орудия по-прежнему не могли проломить стену, а ускоренное наступление, как и предсказывал Бюстов, привело только к большим жертвам, и почти уже захлебнулось – а приблизиться к крепости русским удалось лишь немногим больше, чем если бы они двигались с прежней скоростью. Наиболее смелые солдаты и урядники, шедшие впереди своих рот и ведшие их за собой, были уже в основном убиты или ранены, а оставшиеся, и без того менее решительные, видя судьбу смельчаков все больше теряли боевой дух и начинали медлить. Драгунам и рейтарам все тяжелее становилось сдерживать татар, да и отчаянная их борьба все более теряла смысл из-за того, что ордынцы успешно обходили их с фланга, и большой отряд кочевников уже собирался в самом тылу ведущих приступ солдат и стрельцов. Татары не торопились нападать, ожидая, пока мимо поредевших цепей драгун просочиться еще больше их товарищей, и можно будет атаковать русских, имея полное преимущество в численности. Глядя на это, капитан Бунаков решил, что единственная надежда заставить ордынцев отступить, и дать тем самым еще хоть немного времени штурмующим, это неожиданно и свирепо атаковать их, заставив ближайшие отряды откатиться назад, а пробравшихся в тыл – вернуться на помощь товарищам. Старый майор, прослуживший в царском войске больше четверти века, давно уже отвык думать о смерти и принимать возможность ее в расчет, собираясь действовать. Когда-то, по молодости, Демиду Карповичу, как и любому другому, хотелось пожить подольше, и ему иногда приходилось не без труда преодолевать свой страх перед сражениями. Прошло время, и Бунаков стал удивляться, почему смерть все эти годы так упорно обходит его стороной, хотя иных забирает уже в первые минуты их первого боя. Потом, уже перейдя служить в немецкие полки, он и удивляться перестал, и просто свыкся с мыслью, что в любое сражение ему лично можно идти, совершенно ничего не опасаясь. С возрастом, от тяжелой походной жизни, да и просто от старости, начали одолевать Демида Карповича болезни, и совсем ничего не болело у капитана теперь только в горячке боя, которую он за это еще сильнее полюбил. Бунаков понимал страх смерти у молодых, ожидавших, что все хорошее в их жизни еще впереди, но считал законченными дураками стариков вроде него самого, терявших голову при виде опасности. Понять их стремления продлить срок своей мучительной слабости и медленного угасания у капитана решительно не получалось. Поэтому в последнее время он стал не то, чтобы искать смерти, а как будто играть с нею. Костлявая не сдавалась, и сколько Демид Карпович не водил сам в атаку своих драгун, сколько не скакал в нескольких саженях от крепостной стены – ничего его не брало. Вот и теперь он решил совершить поступок, за который любой другой непременно поплатился бы жизнью, а Бунаков, обдумывая его, одновременно с этим размышлял о том, что предпринять, когда все уже закончится. Он отдал распоряжения всем капитанам и поручикам своих рот подниматься в атаку, отправил гонцов к Агею Кровкову, чтобы договориться об одновременном ударе рейтар, а сам первый с громким криком, бессмысленным, но воодушевляющим, выскочил из окопа и побежал в сторону татар с пикой наперевес, да так быстро, что сопровождавший его прапорщик со знаменем едва поспевал за седым майором. Вдруг кто-то сильно толкнул Бунакова в спину чем-то острым. Демид Карпович, подумавший, что это, должно быть, какой-то служивый, усердствуя не по разуму, задел его на бегу пикой, раздраженно обернулся назад, и увидел оперение татарской стрелы. Пока майор думал о том, как странно выглядит неподвижно висящая в воздухе стрела, и откуда она здесь взялась, необычное теплое спокойствие начало разливаться у него внутри, а ноги обмякли, и Бунаков медленно, как ему показалось, опустился на землю. Несколько находившихся рядом драгун подбежали к упавшему воеводе, но он только из последних сил махнул рукой, показывая, что не следует терять с ним время, а надо идти вперед. Уже лежа, Бунаков с радостью видел, что татары, не ожидавшие такого поворота событий, отступают, а драгуны, догоняя степняков, рубят их саблями и колют пиками. Но вскоре в глазах старого майора потемнело, и он уже не увидел, что задумка его увенчалась успехом. Драгуны погибли почти все, а шквадрона рейтар была разбита и рассеяна почти на квадратную версту, но и ордынцы вынуждены были далеко отступить, а скапливавшиеся в тылу штурмующих степняки отошли в лес, и шедшие на приступ отряды получили еще немного драгоценного времени, чтобы прорваться в крепость до того, как их затопит татарская лава.