– Вот же, черт старый, чего делает! Хоть учи строю, хоть не учи… – ругался Агей Кровков, который пытался со своими ротами преследовать поляков, однако рейтарские кони были не чета гусарским, – Немного бы устояли – ни один бы гусаришка не ушел! Эх…

Но зря злился Агей на своего боевого товарища: стоило гусарам разъехаться в стороны, преследуя разбегавшихся драгун, как из старых, давно заброшенных и полузарытых шанцев, которые уже и не видны были, пока к ним вплотную не подойдешь, поднялись другие стрелки, и начали метко бить по находившимся совсем близко польским всадникам. Бежавшие драгуны тоже остановились, развернулись и открыли огонь по литовцам, а некоторые, подобравшись в неразберихе к ним поближе, всаживали пики в животы отменных гусарских скакунов. Гусары стали беспорядочно отступать к крепости, а находившийся в арьергарде Ролевский выронил саблю и схватился за руку. Приблизившиеся, наконец, польские драгуны даже не стали вступать в бой, и поспешили к крепостным воротам, куда с другой стороны уже скакали первые сотни татар.

– Эх… – досадливо поморщился Кровков, – Не преследовать! Стрельцам отходить сразу, ловите коней бесхозных, кто сможет. Пушкарям тяжелые пушки отводить, легкими стрелять по татарам, пока слишком близко не подойдут. Драгунам садиться на коней, мы отступление прикрываем. Отходить всем к шанцам!

– А чего это ты драгунами моими раскомандовался, а? – ехидно поинтересовался подъехавший к Агею Бунаков.

– Демид Карпович, дорогой ты мой! – Кровков испытывал прилив дружеских чувств к сослуживцу после его удачного маневра, – Да ведь я же майор, вроде, старший тут получаюсь.

– Это ты в своей шквадроне майор, а к себе и капралом не возьму, и не просись, Агейка! – рассмеялся Бунаков.

Пальба стрельцов, драгун и пушкарей легко рассеяла передовые отряды татар, основные силы которых, вероятно, продолжали делить за рекой добычу, и поредевшие роты московитов в порядке отступили севернее, к основной части войска, а пережившие вылазку поляки скрылись в крепости.

Князь Борис Семенович Шереметьев, узнавший о судьбе поместной конницы и вероятной судьбе старшего сына, был мрачнее тучи, и даже весть о разгроме польской вылазки не смогла его развеселить. Помимо Никифора, в дворянских сотнях служило много его добрых приятелей, а также сыновей и других родственников его московских друзей – и все они сейчас или лежали изрубленные и утыканные стрелами на злополучном лугу, или, плотно замотанные кожаными ремнями, готовились к отправке в крымскую неволю. Пропала та часть войска, которую боярин более всего ценил, и с которой лучше всего умел управляться. Шереметьев приказал рейтарам Кровкова и драгунам Бунакова оборонять левый фланг войска с той стороны, откуда могли наступать татары, а солдатам Бюстова и стрельцам, которых князь решил вести в бой сам, идти немедленно на приступ, пользуясь потерями, понесенными поляками на вылазке и неразберихой из-за отсутствия в крепости начальных людей. Часть пушек должна была помогать огнем против татар, а самые тяжелые орудия – разбивать стены крепости.