– Будь по-твоему. Я за пушками послал – как подъедут, пойдем на приступ, а пока стоит людей поберечь.

– А что если мы с товарищами вдоль стен попробуем к ним подобраться? Вам с мушкетами тяжеловато будет, а нам – в самый раз.

– Давай, Иван, мысль хорошая! Только надо всем вместе ударить, дружно. Так что, как подберетесь, ждите, пока первый раз из пушек выстрелят, раньше на приступ не идите. Смотрите только: из пушек, а не из ружей.

– Разумно рассуждаешь, капитан! Ну, пошли мы.

Запорожцы исчезли в переулке также незаметно, как и появились.

Через четверть часа, прошедших в вялой перестрелке, раздался грохот окованных железом колес, стук сапог и конских подков по мостовой, и на небольшую площадь перед воротами выкатились несколько пушек, сопровождаемых приказом стрельцов под началом самого князя Бориса. Стрельцам, однако, пришлось тут же бросить орудия и скрыться за углами домов, поскольку засевшие в башнях поляки встретили их появление дружным залпом. Солдаты открыли ответный огонь, а через минуту после этого из-за всех плетней и заборов, с крыш всех домиков и прочих построек, в обилии и беспорядке окружавших крепостные ворота, начали выскакивать казаки, ринувшиеся на приступ. Как и опасался Матвей, запорожцы не дождались выстрелов из пушек, а может, просто спутали их с ружейной пальбой. Теперь необходимо было идти на приступ и московитам.

– Ух, Матвей, и жарко у вас тут, – растеряно сказал Артемонову Шереметьев,– Мы там, у стен, уж и отвыкли от такого – татарвы давно не видать.

– Князь, надо скорее разворачивать наряд и стрелять по башням, а то нам к ним не подойти. Что же вы, выкатились, как на смотре…

– И верно, Матвей, расслабились, ты уж не серчай – не обратил внимания на дерзость Шереметьев, – Сашка, ну чего вы там ковыряетесь? Последних солдат сейчас перебьют, пока вы возитесь.

В действительности, Сашка, то есть князь Александр Шереметьев, совсем не возился, а, напротив, с большой скоростью и мастерством готовил наряд к бою. И все же первый выстрел пушек раздался уже тогда, когда солдатские и рейтарские роты, под градом пуль, пошли на приступ вслед за казаками.

Казимир Ролевский, несмотря на полученную на вылазке легкую рану, бился на стенах наравне с рядовыми своих хоругвей и мещанами-ополченцами – последних, к его сожалению, было совсем немного. Он, уловив подходящий момент, высовывался из бойницы и стрелял попеременно из двух пищалей, которые быстро заряжали для него ополченцы. Когда в московитских атаках наступило затишье, это очень не понравилось Ролевскому: противник явно что-то задумывал. Поэтому Казимир был почти рад, когда на стены полезли казаки, а за ними вышли из своих укрытий и московские солдаты – появления пушек Ролевский со своего места заметить не мог. Он велел пускать в ход так удачно похищенные у противника гранаты, и они уложили на месте немало наступающих. Сам Казимир старался стрелять по начальным людям, и в дыму, окутавшем площадь после взрывов гранат, ему удалось точно попасть прямо в грудь пехотному офицеру, судя по некоторым деталям одежды и прически – англичанину или шотландцу. У офицера пошла горлом кровь, он, падая, забился в конвульсиях – выстрел наверняка был смертельным. Несмотря на увлеченность сражением, Ролевский невольно задумался о том, какая все же странная вещь – война. Выросший где-то на обрывистых и поросших вереском берегах, бесконечно далеких и от Литвы, и от Польши, не говоря уж про Московию, англичанин забрался в самую глушь смоленских болот для того, чтобы получать пулю в грудь от шляхтича русинских кровей, сражающегося, чтобы вернуть земли своих предков литовскому княжеству, которое у них же, предков, обескровленных монгольским разорением, эти земли отобрало несколько веков назад. Черт возьми, ну есть ли, и может ли быть в этом во всем хоть малейший смысл? Но долго размышлять было некогда, и Ролевский, вдохновленный успехом и наметивший себе следующую жертву, набрав воздуха в грудь, высунулся в бойницу. Именно в это время раздался первый выстрел пушек Александра Шереметьева, и кусок башни, в котором находился Казимир, откололся от стены и медленно пополз вниз, а сам поляк, оглушенный и посеченный осколками камней, полетел с хриплым криком к подножию башни.